Акасуна прикрыл ладонью лицо и натянуто выдохнул. Как же низко он пал в своих желаниях, уподобился похотливому животному, стал слабым и безвольным, а все из-за любви к Дейдаре. Пожалуй, если бы у Акасуны был выбор, он бы предпочел никогда не встречаться с блондином, по крайней мере, в таком случае на его счету было бы на один грех меньше, а так он сомневался, что боги простят ему все его прегрешения, особенно возжелание мужа лучшего друга, и, скорее всего, быть ему в следующей жизни насекомым или же червем, хотя, честно сказать, альфа не очень-то и верил во все эти перерождения сущностей. Смерть – она и есть смерть: тело сгнивает в земле или же предается огню, но, в итоге, от него остается только пепел, сущность же развеивается и становится частью энергетики Земли, которая и дает жизнь всему сущему. Так думал Акасуна, в этом он был уверен, пусть его мысли и были похожи на богохульство, но спасение собственной души уже мало волновало альфу, его жизнь не стоила и ломаного гроша, тем более с таким грузом прегрешений за спиной.
- Сасори-сама, - голос секретарши из телефона внутренней связи вызвал у красноволосого ощущение дежавю, - к вам Забудза-сан
- А день начинался не так уж и плохо, - проворчал себе под нос Акасуна, а после, сгладив тон голоса и полностью закрывшись ментально, ответил. – Пусть войдет
Сасори выровнялся в кресле, уже примерно зная, о чем пойдет речь, как и догадываясь, что давить на него не перестанут, разве что теперь будут более осторожны и обходительны.
- Здравствуйте, Сасори-кун, - Момочи был сегодня как никогда вежлив, выглядел непривычно в просторной темно-зеленой рубашке и темных джинсах, да и сам тон голоса мужчины явно не внушал доверия
- День добрый, Забудза-сан, - Акасуна расправил плечи и гордо вскинул голову. – Чем обязан вашему… - альфа на миг запнулся, сжавшись, судорожно пытаясь вытолкнуть из легких превратившийся в ком воздух, вцепляясь пальцами в подлокотники кресла и с трудом заканчивая фразу, - визиту?
- Да так, хотел уточнить кое-какие моменты, - Забудза непринужденно сел на диванчик для посетителей и, намотав на кулак тонкую, декоративную цепь, слегка её дернул. – Вы же не против, Сасори-кун, что я заявился к вам с довеском?
- Ваше право, - Сасори едва сдержал себя, чтобы не фыркнуть, но вытренерованное годами поведение беты все же взяло свое, и фраза получилась более чем обыденной, хотя, признаться, далось ему это с неимоверным трудом
Довеском Момочи назвал никого иного, как, по сути, ребёнка, который, склонив голову, покорно уселся у его ног, как верный щенок. Именно этот малыш, хотя, судя по внешнему виду, уже подросток, но очень хрупкий и тонкий, и заставил Акасуну на миг потерять дар речи и толику самообладания. Мальчишка был одет в розовое юкато с черными рисунками, которое плотно облегало его изящное тельце. Черные, как смоль, волосы густой волной рассыпались по плечам и спине мальчика, скрывая его лицо, но все же Акасуна успел заметить, что у него большие глаза антрацитового цвета и нежно-белая кожа, к тому же, мальчик был омегой, причем, очевидно, пробудившейся не так давно, возможно, у него вообще была всего лишь одна течка.
- Я вас внимательно слушаю, Забудза-сан, - Сасори старался не отвлекаться на чарующий запах молодого омеги, который медленно, но уверенно, заполнял его кабинет, и даже приоткрытое окно не могло полностью выветрить этот пронзительный в своей свежести аромат, что могло означать лишь одно – у мальчишки скоро течка
- Ну, переговоры, думаю, уже не столь уместны, Сасори-кун, - Момочи слегка потянул за цепочку, от чего омежке пришлось податься вперед, и Акасуна был уверен, что даже услышал едва сдерживаемый всхлип, но, посильнее стиснув губы в тонкую нитку, красноволосый все же смог сконцентрироваться на разговоре, терзаясь мыслью – неужели Демон прознал о его прошлом?
- Вы довольно-таки умело смогли обойти меня, - Забудза хмыкнул, но надменность и самоуверенность выражали и его взгляд, и коварная ухмылка, что не могло не натолкнуть Акасуну на мысль, что капитулировать тот явно не собирается, - но все же не все мосты были сожжены
- Насколько мне известно, Забудза-сан, вы получили прямой приказ, - безапелляционно и со знанием дела парировал Акасуна, будучи уже осведомленным о том, что ходатайство Учихи по поводу его персоны было более чем дельным, а соответственно, Красная Луна должна была отступить
- Это, да, но… - мужчина хищно оскалился, ещё сильнее натянув цепь, от чего мальчишка, не удержавшись, плюхнулся к его ногам. – Приказ был таковым: не давить на вас, но только до той поры, пока вы сами не пойдете на уступки
- Мой ответ – нет, - коротко и ясно, но эти слова дались Сасори с невероятным трудом. Запах молодого омеги окутал его полностью, проникая в каждую клеточку тела, подбираясь к сущности и вызывая жгучее желание воспрепятствовать, отобрать, защитить, сделать своим. Неуместное, странное, неконтролируемое желание, и это учитывая то, что на выдержку Акасуна не жаловался и что раньше он так реагировал только на одного омегу – на Дея. Что же изменилось? Что было не так? Почему этот мальчишка нарушил его стойкое спокойствие? Откуда это ощущение принадлежности омеги только ему?
- Вижу, вас заинтересовал мальчишка, Сасори-кун, - не без ехидства подметил Момочи, вновь дернув за цепь. – Что ж, позвольте представить: Хаку – моя собственность. Малыш, - альфа почти ласково потрепал мальчика по волосам, - поздоровайся с Сасори-куном
- Здравствуйте, - едва слышно сказал мальчик, а после повернул голову в сторону красноволосого, тут же столкнувшись с ним взглядом и едва заметно улыбнувшись
Сасори не мог дышать, не мог двигаться, не мог трезво мыслить и, тем более, не мог контролировать себя. Мальчик был прекрасен, утончен, изящен, чист, и, а это отчетливо чуялось по его запаху, не мечен, но, в то же время, столько боли и горести было в этом кротком взгляде, в этой робкой улыбке, что Акасуне на миг и самому стало больно, где-то внутри, там, где бесновалась его сущность. Альфа смотрел на этого, по сути, ещё ребёнка, и давился собственным негодованием, был поражен, причем неприятно, до побелевших костяшек пальцев, когда увидел на шее мальчика ошейник с выгравированным на нем именем Момочи. Омега был маткой – и это неоспоримый факт, к тому же маткой, которому дали имя, маткой, у которого скоро должна была начаться течка. Злость и гнев вместе с током крови ударили Акасуне в голову: это ж за какие такие заслуги мальчишка получил имя? Что мог такого сделать этот ребёнок, этот омега, чтобы ему присвоили имя? Быть великолепной шлюхой – вот что, иначе никак. Сасори, взбудораженный этой догадкой, и думать позабыл о чистом запахе мальчишки, не это его сейчас волновало, не это рвало его ментальные щиты в клочья, не это освобождало из оков его сущность, запах отошел на второй план, оставив только полный мольбы и просьб взгляд омеги, взгляд затравленного, едва живого существа.
- Хаку – мой подарок, - как ни в чем не бывало, продолжал Момочи, улыбаясь лишь уголком губ, - за верную службу Красной Луне, разумеется. Он, - альфа оскалился и резко вздернул мальчишку вверх, сильно сжимая его лицо в своей, казалось, огромной ладони, - моя личная матка, что я уже и собираюсь доказать через пару дней
Во взгляде омежки была только покорность и смиренность, но, где-то глубоко внутри этих антрацитовых глаз, Сасори увидел ненависть, причем полыхающую так ярко, что об неё невольно можно было обжечься. Мальчишка был необычен – это красноволосый признал сразу, вот только эта необычность вызывала в нем боль, сперва душевную, выворачивающую его сущность наизнанку, а теперь и физическую. Акасуна всматривался в эти глубокие, завораживающие своей таинственностью глаза и никак не мог понять причину двойственности своих чувств. С одной стороны он ненавидел этого омегу, фактически шлюху, которая бунтовала против своего хозяина, которая уже принадлежала кому-то, которая была всего лишь подстилкой для многих, маткой, призванной лишь выпячивать зад и воспроизводить потомство, но с другой… с другой стороны все было сложно.
Акасуна задыхался, будто его шею сдавили невидимыми клещами, будто ворот рубашки превратился в удавку, будто это на нем был ошейник принадлежности. Все тело ломило и выкручивало, будто он несколько часов проспал в неудобной позе, будто его вытянули на инквизиторской дыбе, будто само по себе тело было не его, а чем-то инородным и отдаленным. В груди полыхало пламя злости, огонь подбирался к его сущности, которая рычала и была готова к броску, жар разливался по венам, окутывая гневной дымкой, искажая мир перед глазами, окрашивая его в багровые цвета крови. Челюсть сводило болью, будто ему сейчас нарочито медленно ломали кости, будто впивались когтями в кожу, будто разделяли мышцы на ниточки и вили из них веревки. А ещё была обида, такая горькая и непередаваемая, такая предрешенная и глубокая, такая хорошо скрываемая, но разъедающая внутри, такая, что порождала ненависть к самому себе. Обида душила его, рвала изнутри, подкатывала к горлу, билась внутри него, смешивалась с сущностью, желала выплеснуться и вцепиться обидчику в горло, но, понимая свою обреченность, только и могла, что стекать по щеке жаркой капелькой слезы.