- Бред, - Акасуна со стоном уже в который раз повалился на кровать и прикрыл лицо ладонью. Это что ж получается? Его Пара не сможет родить ему детей? Никогда? Сасори плохо разбирался во всех этих медицинских терминах, да и всей сути процесса стерилизации не знал, но факт того, что после подобной процедуры особь становиться бесплодной, был ему более чем понятен. Он был зол? Нет, скорее опустошен. Ему нужно было время, чтобы разобраться, чтобы понять, чтобы хоть что-нибудь придумать, просто время в одиночестве, без Хаку, которого искусственно сделали ущербным.
Внезапно альфа почувствовал, как звонко натянулись нити уз Пары, вибрируя и сопротивляясь. Сасори сперва подумал, что это он как-то спровоцировал нестабильность их связи, но сразу же опомнился, понимая, что это Хаку пытается их разорвать, причем делает это сознательно и по собственной воли.
- Ты что делаешь?! – вскипел Акасуна, подрываясь, сбрасывая из себя мальчика, прижимая его своим весом к кровати и грубо подавляя ментально, дабы не позволить своему Истинному сконцентрироваться на нитях Пары. – Зачем ты рвешь связь?!
- Чтобы не обременять вас, Сасори-сама, - морщась и явно испытывая жуткий дискомфорт, все-таки честно ответил омежка. – То, что мы – Пара, лишь принесет вам ненужные хлопоты и омрачит вашу жизнь, - Хаку, едва сдерживая слезы и пытаясь сопротивляться ментальному давлению альфы, посмотрел красноволосому в глаза. – Я матка, которую имел в рот чуть ли не каждый альфа улья, к тому же стерилизованный. Вам, Сасори-сама, нужен кто-то, кто имеет менее запятнанное прошлое и более светлое будущее
И Сасори понял, вот так вот просто, всего из пары фраз, он понял, почему Хаку вел себя именно так. Мальчик знал, что они Пара, и поэтому заведомо пытался сделать так, что бы он, Акасуна, разорвал связь и выбросил его из своей жизни. Омега просто провоцировал его, посчитав себя недостойным, решив, что будет обузой и балластом, он сделал так, потому что… любил. Да, именно сейчас Сасори почувствовал то, что так старательно скрывал от него его Истинный, то, что сперва принял за обожание и желание, то, что, как бы смешно это не звучало, в силу своей неопытности, не смог понять сразу.
- Ты нужен мне, Хаку, - альфа крепко обнял своего омежку, вновь окутывая его ментальным коконом и восстанавливая все трещины в нитях их уз. – Нужен таким, какой ты сейчас, с твоим прошлым и нашим общим будущим
Вместе со словами Акасуна попытался передать мальчику все те чувства, которые бурлили у него в груди, надеясь, что Истинный поймет искренность, искренность всего: и слов, и чувств. Хаку помедлил немного, но после все-таки обнял своего альфу в ответ, больше не противясь силе соединяющих их нитей. Сасори же в это время, вдыхая запах своего мальчика и чувствуя биение его сердечка, решил, что плевать ему на проделки богов и их испытания, если рядом с ним всегда будет его любимый.
Было жарко, жарко до такой степени, что хотелось содрать из себя кожу, хотя это вряд ли бы помогло. Жар был внутри, он расползался по венам, дурманил голову, выгибал тело под немыслимыми углами, заставляя руки цепляться за скомканное одеяло, а пальцы ног подгибаться от столь невыносимой пытки. Глаза слезились, и от этого мир казался мутным, бесцветным, пустым, в нем были только очертания предметов и какой-то непонятный свет вдали. Сущность куда-то рвалась, что-то требовала, манила за своими инстинктами туда, где был источник того дивного аромата, который, казалось, даже сейчас витал в комнате, ещё больше распаляя пожар желания внутри.
Саске скручивался калачиком, прижимая коленки к груди, вытягивался во весь рост на спине, переворачивался на живот и утыкался лицом в подушку, перекрывая себе кислород, но все было тщетно. Запах никуда не исчезал, он был везде, был в воздухе, на нем, в нем, и подросток, охваченный жаром течки, никак не мог избавиться от этого аромата, невольно вдыхая его ещё глубже. Его колотило, выгибало, подбрасывало, поэтому Саске никак не мог занять удобное положение, скуля и мелко ерзая на скользкой клеенке. Это было унизительно, настолько унизительно, что порой омега всхлипывал от осознания того, что под него, как под младенца, подложили клеенку, дабы он не пачкал простыни смазкой, которая постоянно выделялась из его дырочки. Пижаму он тоже надевать не стал, понимая, что это бессмысленно, что все равно она сразу же промокнет, но клеенка – это больно. Возможно, именно сейчас подросток был слишком впечатлительным, в нем слишком ярко бурлили эмоции, а на настроении сказывались гормональные скачки, но все равно было больно. Почему-то Саске считал, что мать просто отвернулась от его состояния, облегчив себе домашние хлопоты, связанные со стиркой, а отец нарочно запер в комнате, чтобы не отвлекаться на утешительные речи и беспокойство о младшем сыне. Вот почему омега всхлипывал, понимая, что единственное, что ему остается, это ерзать на этой скользкой клеенке, пачкаясь в собственной смазке и не имея сил подняться, чтобы сходить в ванную.
Новая волна жара была настолько сильной, что подросток невольно заскулил и уже в который раз перевернулся на спину. Член, как говорят, стоял колом, нет, хуже, он нестерпимо болел и причинял дискомфорт при каждом движении, был настолько твердым и покрасневшим, что Саске реально начал опасаться за свое здоровье. Но стоящий член это было ещё полбеды, главной проблемой и самой сладостной пыткой для подростка была его дырочка, которая пульсировала, выталкивая порции вязкой смазки, от чего по телу разливалось непонятное томление, а внутри казалось слишком пусто, настолько пусто, что хотелось чем-то заполнить себя, чем-то большим и горячим, чем-то твердым и тоже пульсирующим, чем-то таким, что могло бы унять этот жар.
Омега понимал, что это возбуждение, и что он (боги! как же стыдно было в этом признаться) хочет альфу, нет, не какого-нибудь альфу, а конкретного, с золотистыми волосами и глазами цвета моря. Стоило только подростку подумать об этом, как из его дырочки буквально выплеснулась порция смазки, а в паху так заныло, что Саске невольно вскрикнул. И это только начало, всего каких-то несколько часов беспрерывной пытки, а впереди ещё три таких самых безумных дня. Нет, он не выдержит. Он просто не сможет вытерпеть эту боль и этот жар. Он боится. Боится, что превратится в похотливое животное, которому будет уже все равно, кто вставит ему член. Нужно с этим что-то делать. Необходимо избавиться от этого жара, от этого безумия, от этого образа. Надо совладать со своим возбуждением и подавить инстинкты.
Невольно вспомнились слова Суйгетсу о том, что жар течки можно сбить, поласкав себя. Но это было постыдно. Саске не знал, не понимал, не мог даже думать об этом, он считал ниже своего достоинства заниматься рукоблудием, или как там его называют. Нет, подросток не верил в то, что от подобного занятия ладони покрываются шерстью или потом он не сможет испытать удовольствие с партнером, просто ему было стыдно и противно, ведь, сделав это, он докажет, что слаб. Да, самому себе докажет, что он всего лишь похотливый омежка, который не в состоянии обуздать свою сущность. Но было так больно. Было слишком плохо. Было просто невыносимо. А гордость лишь пожимала плечами и скромно отворачивалась, предоставляя свободу инстинктам.
Саске несмело потянулся рукой к своему члену и боязно, дрожащими пальцами, обхватил его у основания. Стало только больнее. Никакого удовольствия. Казалось, кровь ещё сильнее прилила к набухшему органу и запульсировала в нем, вырывая у подростка сдавленный хрип. Омега хотел убрать руку, разомкнуть пальцы, прекратить это грехопадение, но вместо этого скользнул ладонью по стволу и слегка надавил на головку большим пальцем, чувствуя, как на ней выступила вязкая капелька. Неведомая до этого волна прокатилась по телу подростка от кончиков пальцев ног до самой макушки, наполняя его томной тяжестью. Легче не стало, нет, но было приятно. Настолько приятно, что Саске провел рукой по стволу ещё раз, задышав чаще и слегка застонав.
Комната кружилась в каком-то хитромудром танце, выплясывая перед глазами подростка разноцветными искрами. Член подрагивал в его руках, сладкие волны, то и дело, опаляли тело, пробираясь в самое сердце сущности, а дырочка так пульсировала, так требовала, так истекала смазкой, что Саске уже не понимал, что он делает. Согнув одну ногу в колене, омега, все ещё продолжая медленно поглаживать свою плоть, указательным пальцем прикоснулся к своей дырочке и тут же сдавленно охнул от, будто разрядом, прошедшего по его телу наслаждения. Было страшно, страшно почувствовать, как там у себя внутри. Жарко, наверное. А ещё скользко и тесно. И трепетно. Да, именно так. Но все равно было страшно. Саске обвел указательным пальцем края ануса, ощущая их припухлость, и одновременно провел рукой по стволу. Тут же с его губ сорвался громкий стон, а после ещё и ещё, которые самому подростку казались слишком отдаленным. Все смешалось. Его затягивало. Хотелось больше. Туда, к той грани, где было что-то неизведанное, но приятное. Где была какая-то вершина. Где было то удовольствие, которое пронзило омегу своими ослепительными лучами, казалось, разрывая его тело на миллиарды кусочков, каждый из которых нес в себе частичку томной сладости.