Наверное, он влюбился с первого взгляда, просто, в силу своего скудного опыта в отношениях и статуса беты, который теперь казался клеймом, не смог сразу понять, что именно он чувствует, и что это за жар внутри него, почему он переживает, когда Орочимару задерживается, почему у него внутри все ноет и сжимается, когда омега грустит или, не приведи боги, плачет, почему так не хочется выпускать брюнета из своих объятий. Для него, беты, любовь была похожа на нечто, то, что не вписывалось в рамки привычного для него мира, то, от чего не хотелось быть бетой, то, что не позволяло ему смириться со своей мутацией, одним из последствий которой был малый век жизненного цикла.
Беты не испытывают страха, по крайней мере, не проявляют его так ярко, как особи с сущностью, но именно Орочимару научил его бояться. Да, для него это оказалась полезная эмоция, потому что Кабуто впервые за кого-то боялся, переживал и готов был разорвать голыми руками, пусть и не знал, как это высказать. Да и в сексе раньше он не видел ничего из категории «ох!», «ах!», «блаженство», «экстаз» и так далее, для него разрядка – это чистая физиология, например женщины-беты вообще не могут ни возбуждаться, ни испытывать оргазм, но с Орочимару, даже несмотря на его особые запросы, было и «ох!», и «ах!», и «блаженство», и «экстаз». Для этого омеги хотелось быть альфой. Но Кабуто альфой не был, он был реалистом, поэтому и ушел, понимая, что не соответствует, так сказать, параметрам того, кто достоин быть спутником жизни омеги, и собираясь сделать все, чтобы исследования возлюбленного стали достоянием науки.
Дети – что-то такое призрачное и не вызывающее никаких чувств. Отсутствие биополя и сущности – особенность его подвида, норма. Короткий жизненный цикл – следствие мутации. Все было просто… до Орочимару. Отношения с омегой изменили его, и Кабуто понял, что он если уже не причиняет, то обязательно причинит хрупкому омеге боль. Это осознание огорошило его, заставило делать ошибки: бета и ошибки – несопоставимые понятия, - например, спихнуть, а иначе это и не назовешь, Орочимару Учиха Гурен, даже уйти, в конце-то концов, страшась собственной природы, которая с каждым годом неумолимо отсчитывала срок его сравнительно короткой жизни.
Одним только богам и ему самому известно, что беты тоже могут страдать, что их сердце может болеть, что они способны потерять сон и аппетит, что его может разрывать на части от эмоций и невозможности их выразить, потому что не знаешь – как. Только он знает, как это – любить. Но в тот день, когда Орочимару так неожиданно снова появился в его жизни, он, бета, опять совершил ошибку, оставшись, как бы странно это ни звучало, бетой. Да, позже, когда Шиин стало известно обо всем, они поговорили, его, к слову, отчитали, зацеловали, заверили в своих чувствах страстным шепотом и попросили больше не бросать, снова и снова признаваясь в любви, но Кабуто понимал, что их отношения в тот момент держались только на чувствах самого омеги, поэтому он поставил себе цель – стать другим ради того, кого любил сам.
Не мог Якуши, даже по прошествии семи лет, сказать, что он достиг своей цели, хотя упорно шел к ней, порой перебарщивая, порой чего-то не понимая, порой ошибаясь, порой возвращаясь к исходной точке, но он старался, у него было, для кого стараться. Супруг и сын. Мог ли он, бета, надеяться на такое? Да он даже мечтать о подобном не мог, потому что, раньше, не видел смысла в семье, тем более с омегой, да ещё и с ученым, который возложил себя на алтарь науки и профессии, а вот теперь он не видел смысла жизни без них. Сколько ещё ему отведено богами? Тридцать? Сорок лет? Как бы там ни было, он не собирался отказываться от своей семьи, как и они от него. Не тогда, когда он, наконец, понял, что любовь – это целый мир, воплощенный в двух, самых дорогих ему людях.
- Что? – слегка прищурившись, спросил Орочимару, заметив с какой нежностью и любованием смотрит на них с сыном супруг
- Обед по расписанию, - четко, без единой лишней эмоции, лишь взглядом выдавая то, что готов смотреть на возлюбленного и сына вечность, ответил Кабуто, а после улыбнулся, едва заметно, в ответ на улыбку омеги и мальчика, пытаясь вложить в эти сокращения семнадцати лицевых мышц хотя бы толику того, что творилось сейчас у него на душе
- Обед! Обед! Обед! – требовательно выкрикнул Тоширо, и омеге ничего не оставалось, как подняться, не выпуская сына из рук, и покинуть кабинет, направляясь к ближайшему кафе и чувствуя, как бета, словно защищая их незримыми и неощущаемыми ментальными нитями, следует за ними
Орочимару, выйдя на улицу, сразу же был собственнически взят за руку, что спровоцировало девяностолетнего омегу на детский, смущенный смешок. Кабуто поцеловал его в румяную щеку, после чмокнул малыша, тем самым вызывая недоуменный взгляды прохожих, которые откровенно, изумленно, недоуменно пялились на странную парочку. Но самому Орочимару, когда он сжал ладонь супруга в ответ, было все равно на эти толпы, потому что любимый был рядом с ним. Да, семь лет не прошли бесследно, и у тридцатитрехлетнего беты появились едва заметные, мимические морщинки, но сам омега не особо переживал по этому поводу. Во-первых, потому, что сильно и искренне любил, а, во-вторых, потому, что он уже больше года, в рамках проекта «Энигма», трудился над препаратами Б-Х* (*«би-икс») и Б-Y* (*«би-игрек»), которые, в перспективе, могли не только продлить жизнь его возлюбленному, но и пробудить его сущность беты.
- Да поймите же вы, в конце-то концов! – омега, наклонившись над грубым, деревянным столом, который был завален бумагами, чертежами и проектами, показательно стукнул кулаком по столешнице, устремив свой, блещущий негодованием взгляд на слегка обрюзгшего альфу напротив. – Древние не просто так запечатали эту гробницу и выгравировали на лунном камне предостерегающие символы! Нельзя её вскрывать! Я чувствую! Джиробо-сан, - мужчина устало выдохнул, уже обеими руками упираясь в столешницу, - поймите, это не просто закорючки, это язык Древних, это послание, - и вновь багряноволосый посмотрел на мужчину, ища в его глазах понимание, которого там, естественно, не оказалось
- Нагато-кун, - мужчина, брезгливо скривившись, поправил меховой воротник теплой куртки, а после небрежно сгреб все чертежи в охапку, сжав тонкую бумагу в своем громадном кулаке, - ваш удел – расшифровка криптограмм и консультативная диагностика, не более. Решения же, - альфа фыркнул, хотя его биополе не всколыхнулось ни на йоту, но взгляд главы экспедиции и доверенного лица спонсора исследований и так был более чем выразителен, - принимаю только я, - Джиробо, шестидесятилетнего альфу, этот омега раздражал в принципе, в первую очередь потому, что он постоянно лез не в свое дело
Изначально, как только ему поручили курировать столь знаменательный и обещающий внушительную прибыль проект, он был кардинально против того, чтобы в экспедиции участвовал омега. Северные Льды – не место для изнеженных омежек, которые должны заниматься домом, ублажать супруга и воспитывать отпрысков, но этот омега был упрям до безобразия, сунул свой нос в каждую щель, был пронырлив, как корабельная крыса, ещё и командовать пытался, подтачивая его репутацию. Но главным и, по его мнению, самым отвратительным было то, что муж этого крысеныша относился к супругу с завидным попустительством, позволяя ему слишком многое, тем более сейчас.
У него было четкое указание от хозяина – найти залежи лунного металла или лунного камня и добиться монопольного права на их добычу и переработку, а этот омега тормозил работу уже больше года, настаивая на том, что где-то на стенах он увидел, прочел и перевел предостережение от Древних. Сам Джиробо считал это все чистой воды выдумкой, находя рациональное зерно только в том, что кто-то, к слову очень разумный, но явно не Древний, припрятал от глаз людских источник внушительной прибыли, а для вот таких вот суеверных фанатиков ещё и на стенах что-то понакалякивал, мол, «не подходи – убьет», но он сам фанатиком не был, ценил лишь свой счет в банке и готов был из шкуры вон лезть, чтобы его пополнить, поэтому преграда в виде истеричного омеги казалась ему, по меньшей мере, смешной. Впрочем, прямо указать стервецу на его омежье место он тоже не мог, потому как знал, что тот состоит в прямом и косвенном родстве с сильнейшими кланами Японии, вступать в конфликт с которыми его хозяину было не с руки, да и его муж, Намикадзе Яхико, имел достаточно широкие права первооткрывателя, с чем тоже нужно было считаться.