В Элиде кроме обычных воинских и спортивных состязаний между мальчиками проводились специальные конкурсы красоты. В Мегаре особо почиталась память Диокла, который в битве спас своего эромена ценой собственной жизни; ежегодно в начале весны мегарские юноши собирались у могилы Диокла и соревновались за право поцеловать его статую; победитель возвращался к матери, увенчанный венком.
В древних Фивах существовал особый «священный отряд» из 300 любовников, который считался непобедимым, потому что, как писал Ксенофонт (Киропедия, VII, 1, 30), «нет сильнее фаланги, чем та, которая состоит из любящих друг друга воинов»… Обнаружить страх перед лицом возлюбленного, не говоря уже о том, чтобы бросить его в бою, было неизмеримо страшнее смерти. По словам Плутарха (Лелопид, XVIII), «родичи и одноплеменники мало тревожатся друг о друге в беде, тогда как строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности неизменно остаются друг подле друга»… В битве против македонцев при Херонее (338 г. до н. э.) все эти воины погибли, но ни один не сбежал и не отступил.
В воинственной Спарте… каждый мужчина принадлежал к определенному возрастному классу, членство в котором определяло его права и обязанности. Право на женитьбу занятые войной мужчины получали довольно поздно, да и после этого много времени проводили вне семьи. Сексуальные связи с незамужними женщинами были строго запрещены. Единственным средством сексуальной разрядки были отношения с мальчиками. Спартанские мальчики от 7 до 17 лет воспитывались не в семьях, а в собственных возрастных группах. Огромное значение придавалось гимнастическим занятиям, причем юноши и девушки тренировались голыми, натирая тело оливковым маслом. Каждый «достойный» мальчик от 12 до 16 лет должен был иметь своего эраста, воинская слава которого распространялась и на его эромена. Эрастами были, как правило, неженатые мужчины от 20 до 30 лет. По словам Плутарха (Ликург, XVIII), «и добрую славу, и бесчестье мальчиков разделяли с ними их возлюбленные»… Если эромен проявлял трусость на поле боя, наказывали эраста. Между прочим, в отличие от большинства греков, спартанцы верили, что вместе со спермой мальчику передается мужество его возлюбленного. Мужчина, уклонявшийся от почетной обязанности воспитания эромена, наказывался. Этот союз почитался как брачный и продолжался до тех пор, пока у юноши не вырастала борода и волосы на теле.
Индивидуальной любви, ревности и соревнования между мужчинами за какого-то особенно привлекательного мальчика, если верить Плутарху, в Спарте не было, несколько мужчин могли сообща воспитывать любимого мальчика. На первом плане стояли интересы не отдельной личности, а общества. Поскольку спартанское общество отличалось воинственностью и соревновательностью87, отношения между эрастами и эроменами в какой-то мере смягчали нравы, помогая установлению более теплых и персонализированных связей между мужчинами88, а также формированию замкнутой политической элиты89.
История Спарты знает немало трогательных историй о любви и взаимной преданности эрастов и эроменов, многие из них оставались близкими друзьями на всю жизнь. Последний спартанский царь Клеомен III, потерпев в 219 г. до н. э. военное поражение и оказавшись с группой приверженцев в безвыходном положении, решил покончить дело коллективным самоубийством, но велел своему эромену Пантею дождаться, пока не умрут все остальные. Подойдя к бездыханному телу царя, Пантей уколол его в ногу и увидел, что лицо Клеомена дернулось. Юноша обнял своего возлюбленного, сел рядом с ним и стал ждать. Когда все было кончено, Пантей поцеловал Клеомена и закололся на его трупе» [297, с. 145–147].
Все изложенное выше свидетельствует о следующем.
1. Не только гомосексуальному поведению, но и гомосексуальным переживаниям, самому гомосексуальному влечению можно научиться — тем лучше, чем в более раннем возрасте начинается научение. Больше того: можно научиться самым разнообразным комбинациям гомосексуального и гетеросексуального половых влечений, то чередующихся, то испытываемых одним и тем же индивидом одновременно. Отсюда напрашивается тот вывод, что и гетеросексуальным поведению, влечению, переживаниям люди тоже постепенно научаются; этот процесс начинается с ранних лет — с тех пор, как общество втискивает мальчика и девочку в их социальные половые (гендерные) роли, набор которых в разных обществах различен.
Вообще, чем больше читаешь книги по сексологии человека, тем больше убеждаешься в том, что попытки их авторов доказать генетическую запрограммированность гетеросексуального (или гомосексуального) поведения весьма легковесны. Вот один из самых веских примеров, попадавшихся автору этих строк и вроде бы свидетельствующих о наличии у человека гетеросексуальных инстинктов, определяющих его половую роль:
«Тридцать с лишним лет назад в одной американской семье родились мальчики-близнецы. С одним все было в порядке, а у другого обнаружился фимоз (слишком тесная крайняя плоть, не позволяющая обнажить головку члена). Чтобы избавить его от будущих неприятностей, 8-месячному Дэвиду сделали обрезание, но операция оказалась неудачной, мальчик лишился большей части члена. После этого стать полноценным мужчиной Дэвид не мог, и родители, по совету врачей, среди которых был крупнейший сексолог и педиатр Джон Мани, решили превратить его в девочку, подобно тому, как это делают с гермафродитами. У него удалили остатки изуродованного члена и яички, сделали искусственное влагалище и стали воспитывать как девочку. Вначале опыт казался удачным, рассказ о нем вошел в учебники сексологии. Но обернулось это катастрофой.
Хотя маленькую девочку одевали в женское платье, дарили девчачьи игрушки и обучали исключительно девичьим манерам, она срывала украшения, отказывалась от кукол, предпочитала играть с мальчиками, а вместо косметики, к которой ее приучала мать, подражала тому, как бреется отец. За ее манеры и внешность одноклассницы дразнили ее „гориллой“ и „мужичкой“. В 12 лет девочке стали делать инъекции эстрогенов, в результате чего у нее начали расти груди, но девочка отказалась продолжать их и начала думать о самоубийстве. В 14 лет она заявила, что жить так больше не может и хочет стать мальчиком. Потрясенный отец расплакался и рассказал ей правду. К его удивлению, ребенок был счастлив, в его сознании все стало на свои места. Девочка снова стала Дэвидом, ему стали делать инъекции мужских гормонов и с помощью сложной хирургической операции соорудили новый половой член. В облике мальчика сверстники приняли его. В 25 лет Дэвид женился и усыновил детей от первого брака своей жены. Хотя фаллопластика удалась только частично — Дэвид может иметь половые сношения и испытывать оргазм, но его сексуальная чувствительность и активность ограничены, — он счастлив быть мужчиной.
Журналисты стали трубить о том, что „биология“ посрамила „воспитание“: что бы вы ни делали с ребенком, мальчик всегда останется мальчиком, программа, запечатленная в его мозге, пересилит все социальные воздействия!» [297, с. 69–70].
Но, приведя этот пример, Кон тут же выдвигает против него не менее веский контраргумент:
«Но отдельный случай, сколь угодно экзотический, сам по себе не может ни доказать, ни опровергнуть научную теорию. Данный случай и подавно не был „клинически чистым“. Восьмимесячный ребенок — не чистая доска, он уже довольно многое воспринимает и помнит. Настойчивость, с которой ему навязывали женскую роль, также могла вызвать отторжение и тревогу — ведь с его/ее братом ничего подобного не делали» [297, с. 70].
Совершенно верно: восьмимесячный ребенок уже достаточно развит, чтобы запомнить (разумеется, не отдавая себе в этом отчета) мельчайшие эмоциональные нюансы обращения с ним как с мальчиком — и, ощутив в какой-то момент перемену в отношении к нему (когда к нему начинают относиться как к девочке, причем не просто относиться, но стараться относиться — то есть делать это менее или более натянуто, принужденно), почувствовать себя «не в своей тарелке» (разумеется, не понимая, почему — но ощущая, что мальчиком ему было бы быть как-то комфортнее). Действительно, достаточно представить себе, какую огромную работу проделывает мозг малыша перед тем, как в 1–2 года он начинает говорить — и мы поймем, что в восемь месяцев ребенок уже может отличать тот эмоциональный фон, на котором взрослые обращаются к маленькому мальчику, от того, на котором они обращаются к маленькой девочке90. Замечание Кона насчет отторжения половой роли как реакции на чрезмерную настойчивость, с которой эту роль навязывают, еще более существенно: сплошь и рядом бывает так, что чем сильнее давление со стороны руководителя — тем сильнее воля к бунту у подчиненного. Вспомним о том, что мы говорили в третьей главе нашего исследования о навязывании роли господина юным аристократам — будущим членам «кембриджской пятерки» — со стороны их родителей: именно протест против навязывания этой роли и сделал их бунтарями, коммунистами, а затем — агентами советской разведки. Нечто подобное может выйти и в случае чрезмерно настойчивого навязывания той или иной половой роли: ребенок может взбунтоваться — и выбрать противоположную роль (кстати, уж не протест ли против навязывания будущим членам «кембриджской пятерки» роли «настоящих джентльменов» привел к тому, что по крайней мере некоторые из них, если не все они, были гомосексуалами?).