(32) Мы, люди классового общества, привыкли к тому, что личность — это обязательно отдельный человек, индивид. Нам это кажется само собой разумеющимся. Однако первобытное общество дает нам примеры того, что единой личностью может быть и группа людей. Каждое первобытное племя было единой коллективной личностью с единым характером (а не просто с одинаковыми характерами соплеменников — это не одно и то же!), едиными (а не просто одинаковыми!) установками и целями.
Чем более первобытное, более коллективное племя из известных нам мы берем, тем в большей степени это утверждение верно для него. Между прочим, одним из проявлений этого личностного единства (т. е. того, что каждый член племени не ощущал и не проявлял практически отдельности своих интересов, стремлений и целей от интересов, стремлений и целей каждого своего соплеменника) была высокая эффективность обычного для первобытных общин принципа принятия решений: решение принято не тогда, когда за него проголосовало большинство, но только тогда, когда с ним согласились все. Практика же людей цивилизованного общества свидетельствует, что если группа состоит из индивидуальных личностей, то этот принцип неэффективен, постоянно дает сбои даже тогда, когда эти личности очень солидарны и дружелюбны по отношению друг к другу.
Первобытные люди ощущали себя физически едиными со своими соплеменниками, воспринимали свою общину буквально как единое тело. Остатки этого восприятия сохраняются не только во всех фазах перехода от первобытного общества к классовому, но даже у раннецивилизованных народов:
«В самых примитивных обществах имеется только одна связь, соединяющая безусловно и без исключения: принадлежность к одному племени (родство — Kinship). Члены рода солидарно выступают один за другого, Kin (род, семья) представляет собой группу лиц, жизнь которых таким образом связана в физическое единство, что их можно рассматривать как части одного живого существа. В случае убийства кого-нибудь из Kin'a не говорят: пролита кровь того или другого, а — наша кровь пролита. Древнееврейская фраза, в которой выражается племенное родство, гласит: ты — моя нога и мое мясо. Состоять в родстве означает, следовательно, иметь часть в общей субстанции» [693, с. 157].
Осознание первобытными людьми себя как частей (причем равноправных) единого тела — общины, племени — так отражалось на общении между соплеменниками и с иноплеменниками, что, например, европейские исследователи, общавшиеся с бушменами до 40-х гг. XIX века, не могли понять: есть ли у бушменов какие-то личные имена, или таковых вовсе нет [см. 106, с. 290, 560].
Не так уж трудно понять, почему первобытные люди не были индивидуальными личностями. Индивидуальная личность формируется (и, по мере формирования, осознает себя как таковая), дистанцируясь — в той или иной степени — от окружающих людей в процессе общения с ними. Разумеется, без общения с окружающими никакая личность (ни коллективная, ни индивидуальная) формироваться не может; однако и без того, чтобы хотя бы в какой-то мере отстраняться от окружающих, индивидуальная личность сформироваться не может (общение между членами группы, имеющее место с детских лет и не переплетающееся с дистанцированием членов группы друг от друга, дает в итоге единую коллективную личность, которой и оказывается вся эта группа, взятая в целом). А от чего живым существам свойственно отстраняться? — От того, что причиняет боль. В отличие от отношений коллективного управления, сводящих (тем более, чем больше их доля в системе общественных отношений) причиняемую людьми друг другу (а следовательно, и самим себе) душевную боль до минимума, до случайного исключения, отношения индивидуального и авторитарного управления бьют людей друг о друга (а следовательно, и внутренне раскалывают каждого человека) с необходимостью, как правило — и тем чаще и сильнее, чем больше их доля в системе общественных отношений. Поэтому люди оказались вынуждены дистанцироваться друг от друга (и, следовательно, становиться индивидуальными личностями) лишь по мере того, как доля отношений индивидуального и авторитарного управления (ну и, конечно же, их зародышей — отношений индивидуальной и авторитарной собственности) в системе общественных отношений стала увеличиваться — то есть по мере перехода от первобытного к классовому обществу.
Чем более общество становилось классовым, отчужденным, чем меньше в нем оставалось первобытного коллективизма — тем более индивиду грозила участь игрушки в руках других индивидов, и тем более возрастала потребность каждого индивида в том, чтобы стать более или менее сильной личностью (и тем самым уменьшить риск превращения его в говорящее орудие — или, если такое превращение все-таки совершится, на худой конец уменьшить степень своего порабощения). Индивидуальная личность — это оружие для борьбы с другими членами того же общества; и именно как таковое она является способом существования отчужденного человека. В коллективистском обществе, члены которого не отчуждены друг от друга (а следовательно, и от самих себя) и которое в целом является единым оружием по борьбе с угрозами, исходящими из окружающего мира, — в бесклассовом обществе никому просто не нужно быть личностью: если человек человеку (в первобытном микрообществе — соплеменник соплеменнику) на деле не волк, а друг, товарищ и брат, не заключающий в себе потенциальной угрозы, — тогда зачем проводить дистанцию между собой и другими, зачем отделять себя от со-общинников как одну личность от других личностей? В обществе, где нет деления на «мое» и «твое», а есть только «наше», неоткуда взяться делению на «я» и «ты» — есть только «мы».
Процесс становления индивидуальной личности идет с некоторым отставанием от процесса вытеснения первобытных общественных отношений отношениями классового общества (что, кстати, лишний раз доказывает ту истину, что именно общественные отношения определяют психику людей, а не наоборот). Люди далеко не сразу начинают ощущать и понимать, что прежние друзья, товарищи и братья объективно становятся волками друг другу; и вот мы видим, что даже на довольно поздних стадиях перехода от первобытного общества к классовому люди еще сохраняют те психологические качества, которые сформировались у них еще тогда, когда каждая община была единой коллективной личностью. Что это за качества? — А те самые доверчивость, простодушие, наивность, беззащитность перед подлостью и коварством со стороны члена одного с тобою общества, по поводу которых людям классового общества свойственно одновременно и умиляться, и издеваться. Чаще все-таки издеваться: один из примеров такого рода издевательств — анекдоты о чукчах, столь популярные в современной России.
В отличие от тех, кто полагает, что индивидуальная личность существовала и в первобытной общине, Эрих Фромм впал в другую, столь же ошибочную крайность: ссылаясь на работы Якоба Буркхардта как на источник своих познаний по культуре европейского средневековья, он заявил, что «средневековое общество не лишало индивидуума свободы уже потому, что „индивидуума“ как такового еще не существовало… понятия индивидуальной личности просто не существовало» [696, с. 64].
Если бы Фромм не доверился исключительно Буркхардту, а обратился бы еще и к прекрасной книге Жюля Мишле «Ведьма» [431] (в этой книге поэтичность изложения и глубокий психологизм слиты воедино на прочной основе весьма материалистического понимания истории, вообще свойственного лучшим французским историкам первой половины XIX в. и, как известно, явившегося одной из предпосылок марксизма), то он бы понял, что и в средние века существовала индивидуальная личность — причем не только у феодалов и бюргеров, но и у забитых общинных крестьян. Облик и внутренние противоречия этой крестьянской личности замечательно описал Мишле, глубоко прочувствовавший ее страхи, страдания и отчаянные порывы… Конечно же, в доиндустриальных классовых обществах личность уже была индивидуальной. Да и как же иначе: крестьянская община и цех ремесленников даже на самых ранних стадиях развития цивилизации уже были противоположностью первобытной общине — авторитарные отношения внутри них уже заметно преобладали (хотя и коллективных еще, конечно же, оставалось немало); а наличие резко обособленных друг от друга (и, кстати, весьма авторитарных внутри себя) семей говорит нам о том, что и отношений индивидуальной собственности и индивидуального управления внутри такой общины или цеха уже было многократно больше, чем в единой большой семье — первобытной общине. В доиндустриальных классовых обществах отношения авторитарного и индивидуального управления преобладали повсюду — так же, как и при капитализме и неоазиатском строе; следовательно, и все личности были такого типа, который соответствует этим двум типам отношений управления, — индивидуальными. Или, иначе говоря, каждый разумный индивид старше 4–5 лет был индивидуальной личностью. Другое дело, что эти личности были, в большинстве своем, еще не настолько индивидуальными — то есть не настолько обособленными и одинокими, — как личность в современном большом городе. Однако и здесь есть значительное исключение: большие города Римской империи эпохи упадка (начиная, разумеется, с самого Рима) породили, как массовый тип, такого же почти абсолютного одиночку в толпе, как и тот, что населяет современные мегаполисы. Кто не верит — пусть почитает сатиры Ювенала…