(33) Члены первобытной общины следовали своим нравственным нормам (выражавшим не противоречившие антагонистически друг другу интересы каждого соплеменника и всего племени в целом) практически неукоснительно — в отличие от цивилизованных людей, нарушающих нормы своей морали почти на каждом шагу. Вообще, мораль можно определить как такую форму нравственности, которая реализуется через свое постоянное нарушение теми же людьми, которые признают ее святость (в этом мораль сходна с государственными законами). При этом представители эксплуататорских классов — то есть как раз те люди, которые устанавливают в обществе мораль (точнее, господствующий вид морали; есть ведь еще и такие системы моральных норм, принятые в тех или иных социальных группах и общностях, которые в данный момент подавляются и преследуются) и законы, используя их как орудие своего господства, — имеют много возможностей нарушать и то, и другое, либо не неся за это никакого наказания, либо отделываясь более мягкой карой, чем та, которую несет бедняк за гораздо менее значительные проступки и преступления. И они широко пользуются этими возможностями. В обществе, где следующий моральным нормам бедняк плетется по обочине дороги, а мимо него проезжает (на великолепной колеснице, влекомой шестеркой добрых коней, или на шестисотом «мерседесе» — это уж смотря по эпохе) богатый и знатный грешник, нарушающий все юридические и моральные нормы, но умеющий не попадаться и держащий честного бедняка за лоха, — в таком обществе нет справедливости.
А ведь именно таким является всякое классовое общество без единого исключения — и ни один реформатор законов, ни один проповедник морали до сих пор ничего с этим не мог поделать даже в тех случаях, когда ему искренне верят и за ним идут миллиарды людей в течение нескольких тысячелетий.
(34) Причины такого раскола в государстве духов понять нетрудно. Раз в классовом обществе стало так много зла и несправедливости, что психологическое спасение можно найти лишь в вере в справедливый потусторонний суд над душами покойников, то возникает потребность в том, чтобы мыслить такого судью если не исключительно, то хотя бы преимущественно добрым божеством: ведь как верить такому судье, который сам очень часто несправедлив? — Ответственность за земные несправедливости и беды постепенно (хотя, следует отметить, почти никогда полностью, без остатка) переходит на злых божеств, борющихся с добрыми и организованных в единую злую силу, противостоящую силе добра. Тот же факт, что злые силы выполняют приговор справедливого суда добрых богов — мучают грешников, — при всей своей абсурдности с точки зрения формальной логики, вполне адекватно отражает абсурдную диалектику отчужденного общества. Мучают же заключенные друг друга в тюрьме и на зоне — да и их охранники отнюдь не являются воплощением лучших человеческих добродетелей… Как говорил швейцарский философ XX века Дени де Ружмон, дьявол склонен к самоуничтожению; что же касается знаменитого вопроса, заданного Христом фарисеям: «И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его?» [Матф., 12: 26] — то это не более, чем полемическая уловка. Как раз фарисеи были более правы, чем Христос, когда утверждали, что бесов вполне можно изгонять силой Вельзевула, князя бесовского [см. Матф., 12: 24].
(35) До предела эту аналогию довели творцы порнографических стихов, распространявшихся в России XVIII–XIX вв. под именем Ивана Баркова (одного из зачинателей этого жанра в его современной форме) и зачастую представлявших собой великолепные пародийные и сатирические произведения. Вот как в одном из таких «барковских» стихотворений, являющемся сатирой на раскольников — «Символ веры Ванюшки Данилыча» — описывается судьба грешников в аду: