«…укрепление военной мощи уживалось с зависимостью от иностранного капитала, который получал непосредственные выгоды от усилий государства» [249, с. 180].
Вспомним, сколько сырья и полезных ископаемых ушло за рубеж по дешевке при Сталине и Хрущеве…
Однако погруженность в мировой рынок сама по себе вовсе не свидетельствует о наличии капитализма в СССР 30-х — 70-х гг. — что бы по этому поводу ни говорили сторонники теории о капиталистической природе СССР, которым свойственно более или менее неосознанно принимать общественно-экономическую формацию не только за комбинацию общественных отношений (каковой она и является на самом деле), но и за разновидность социального организма (каковой она вовсе не является). Именно у тех людей, которые принимают разные общественно-экономические формации за разные социальные организмы и у которых никак не укладывается в голове, что внутри одного и того же социального организма могут существовать разные виды икомбинации производственных и прочих общественных отношений со своими специфическими (хотя и укладывающимися в общие законы развития данного социального организма)законами развития (подобно тому, как в человеческом организме мозг и почки развиваются хотя в общем по одним, но в частностях все-таки не совсем по одним и тем же закономерностям), мы часто встречаем ту же логику, что у Тони Клиффа: мол, если СССР интегрирован в мировой капиталистический рынок, то из этого, якобы, следует, что в СССР был капитализм…
Впрочем, изредка случается и такое, что люди, стремящиеся рассматривать сложившийся к началу XX века единый мировой социальный организм непременно как одну, и не более, общественно-экономическую формацию, приходят к выводу, что эта формация не является капитализмом. Подобную точку зрения можно найти, к примеру, в нашумевшей в перестроечные времена книге «После коммунизма», автор которой, скрывшийся под псевдонимом «С. Платонов», обозвал эту измышленную им формацию «элитаризмом» [512, с. 248]. Такого рода воззрения еще сильнее мешают изучать действительные законы развития современного общества, чем взгляд на страны типа СССР как на априори капиталистические.
(78) Послушаем Иммануэля Валлерстайна, хорошо разобравшегося в этом вопросе:
«…народные движения пришли к власти…
Что же следовало за приходом движений к власти? Они быстро понимали, что им придется идти на уступки тем, кто управляет миро-системой в целом. И не просто на уступки, а на весьма значительные уступки. Оправданием для них служил аргумент, использованный Лениным при введении нэпа: уступки временны; это шаг назад ради двух шагов вперед. Такой довод выглядел убедительно, тем более что в тех редких случаях, когда движения были неуступчивыми, они вскоре оказывались полностью оттесненными от власти. Но и сами уступки раздражали, вызывая разногласия внутри руководства и вопросы со стороны народа.
Если же движение стремилось удержаться у власти, приемлемой оставалась лишь одна линия поведения — откладывать радикальные перемены и пытаться „догнать“ остальные страны миро-системы. Все устанавливавшиеся движениями режимы стремились укрепить позиции своих государств в рамках миро-хозяйства и приблизиться по уровню жизни к его лидерам. Поскольку большинство населения чаще всего желало не столько радикальных перемен (весьма абстрактных), сколько повышения материального благосостояния (вполне конкретного), то постреволюционное изменение лидерами движения его политического курса встречалось с одобрением — разумеется, при условии его действенности.
…Неудачи пришедших к власти движений стали одним из главных факторов, обусловивших всемирную революцию 1968 года. Внезапно повсюду послышались голоса желавших знать, обусловлены ли неудачи антисистемных движений действиями враждебных реакционных сил или сговором революционеров со сторонниками старого режима. Так называемые „старые левые“ везде оказались под огнем критики. Ни в одной стране „третьего мира“, где национально-освободительные движения стояли у власти, они не избежали такой критики. Не затронула она в основном лишь тех, кто еще не достиг власти.
Если революции 1968 года подорвали массовую поддержку движений, то миро-хозяйственная стагнация двух последующих десятилетий продолжила развенчание идеалов. В 1945–1970 годах, в эпоху триумфа движений, главным обещанием выступало „национальное развитие“, которое многие называли „социализмом“. [Каждое] движение утверждало, что только оно может ускорить этот процесс и довести его до конца в той или иной стране. И в период между 1945 и 1970 годами эти обещания выглядели реалистичными на фоне всеобщего миро-хозяйственного подъема, а волна [прилива], как известно, способна поднимать все корабли.
Но лишь только подъем сменился спадом, как движения, стоявшие у власти на периферии миро-хозяйства, почувствовали свою неспособность предотвратить негативное влияние всемирной экономической стагнации на свои страны. Они оказались слабее, чем представлялось им самим и их народам, намного слабее. Утрата надежды догнать ведущие державы повсеместно, в одной стране за другой, оборачивалась утратой влияния самих движений. Они удерживались у власти, приторговывая надеждами и уверенностью. Пришло время платить за рухнувшие иллюзии и невыполненные обещания.
На фоне этого морального кризиса на поверхность всплыли мошенники, более известные под именем „чикагских мальчиков“, которые в условиях возродившейся поддержки жесткой линии со стороны части политиков, влиятельных в рамках миро-системы в целом, стали предлагать всем в качестве лучшего средства магию рынка. Но „рынок“ способен улучшить экономическое положение беднейших 75 процентов мирового населения не более, чем витамины могут излечить лейкемию. Мы имеем дело с надувательством, и мошенников скоро выгонят со двора, но только тогда, когда нанесенный ими ущерб станет явным» [95, с. 37–41].
Поразительно, что после всего вышесказанного Валлерстайн — казалось бы, лишившийся иллюзий относительно «национально-освободительных движений» — вдруг возлагает свои упования на… Африканский национальный конгресс:
«И в эпицентре всех этих процессов возникло южноафриканское чудо, ставшее лучом света в мрачной картине мира. Оно как бы пришло из другой эпохи, став продолжением триумфа национально-освободительных движений 60-х годов; и случилось это там, где, по единодушному мнению, ситуация выглядела наиболее тяжелой и запущенной. Трансформация прошла очень быстро и оказалась поразительно гладкой. На Южную Африку и АНК оказалось возложено несправедливо тяжелое бремя. Им требовалось добиться успеха не только для самих себя, но и для нас всех. После Южной Африки уже никто не сможет мобилизовать народные массы и породить всемирное движение солидарности. Последний шанс предоставляется сегодня самой идеологии антисистемных движений, словно мы все попали в чистилище в ожидании окончательного приговора истории» [95, с. 41–42].
О том, что АНК никакого успеха не добился и ЮАР продолжает падать в бездну кризиса и нищеты, см., например, у Х. Тиктина в его «Тезисах о природе эпохи» [637, с. 6, 12]. Да и трудно было бы ожидать чего-то иного от движения, которое «очень быстро и поразительно гладко» пришло к власти благодаря не чему иному, как… поддержке США. АНК, как только прежние хозяева из разваливающегося СССР бросили его, тут же, на корню был перекуплен США, утратившими (опять-таки в связи с заметным уже в конце 80-х гг. ослаблением и расшатыванием СССР) заинтересованность в таком неудобном союзнике, как почти фашистский режим белых расистов. Раньше АНК и его харизматического лидера Нельсона Манделу восхваляли политики, идеологи и пропагандисты СССР, теперь то же самое делают американские империалисты. Кто не верит — пусть посмотрит соответствующие страницы книги Генри Киссинджера «Нужна ли Америке внешняя политика?» [272, с. 226–233], особенно его форменное объяснение в любви к Нельсону Манделе на с. 228… В случае с ЮАР и АНК Валлерстайн проявил удивительное желание не обращать внимание на очевидные факты — объясняющееся, очевидно, острым желанием теоретически-левого респектабельного интеллигента найти-таки сегодня хоть какую-то легальную, массовую «левую» и «народную» силу, к которой можно было бы прислониться.