Шарканье ног, обутых в сандалии.
Падре Хуарес продолжил перечислять имена, заставляя себя не торопиться. Вероятно, это один из монахов, который пришел помолиться или, быть может, поставить свечу. Но, по правде говоря, падре так не думал, и ему понадобилась вся его самодисциплина, чтобы сосредоточиться на своем молении Богу и не открыть глаз, чтобы посмотреть, кто приближается к нему сзади.
Шаркающие шаги звучали все ближе.
Нет, он не мог сосредоточиться на молитве. Внимание раздвоилось, и падре понимал, что Бог это знает, а потому решил начать молитву сначала и целиком посвятить свои ум, сердце и душу разговору с Господом, не обращая внимания ни на что другое – но только после того, как откроет глаза и повернется, чтобы посмотреть, кто стоит у него за спиной.
Падре Хуарес прервал молитву, развернулся. Несмотря на страхи, таящиеся в глубине его души, он все-таки рассчитывал увидеть перед собой либо одного из монахов, либо, на худой конец, прозрачную, колеблющуюся тень брата Игнасио. Но был совсем не готов к тому, что увидел на самом деле, к ужасу столь неожиданному, что он вскрикнул, перекрестился и отступил назад к кажущемуся ему безопасным алтарю.
Ибо хотя представший его взору дух и был когда-то братом Игнасио, он был обезображен почти до неузнаваемости. Своими цветом и бесплотностью призрак напоминал тень, если не считать белизны широко ухмыляющегося рта. Это был рот брата Игнасио, но он был исковеркан, осквернен, точно так же, как глаза, тускло светящиеся в запавших глазницах на распухшем лице, тоже были глазами брата Игнасио, но помноженными на… что-то еще.
Зрелище было такой жуткой, ужасающей мерзостью, столь далекой от представления о человеке, созданном по образу и подобию Божьему, что падре Хуарес почувствовал себя проклятым уже только потому, что на это смотрел.
Призрачная фигура заговорила с ним голосом таким старым, надтреснутым и полным такого хорошего знакомства с преисподней, что падре выбежал из боковой двери церкви, вопя от ужаса. При этом слышал направленные против него угрозы, угрозы его плоти, столь омерзительные, что он даже не смог бы их себе представить. Падре ожидал, что чудовищный дух последует за ним, но этого не произошло, и во дворе остановился, тяжело дыша, и посмотрел на небо, моля Бога избавить его от зла.
Звезды были не видны. Как будто небесные огни, мерцающие на небосводе, были кем-то погашены. Падре Хуарес знал, что это вовсе не так; несомненно, их можно было увидеть из других мест на земле. Но здесь, на этом участке, они были невидимы, и над церковью висела кромешная тьма.
Он только что осознал, что невнятно лепечет, прося Бога положить конец этому ужасу, но ясно ему было и то, что он навлек все это на себя сам, что к этой муке привело его решение покарать тех индейцев смертью. Он узурпировал Божественную власть и теперь нес наказание за свои грехи. Бог не услышит его молений, как бы он ни умолял Всевышнего пощадить его.
Ветер со смехом прошептал его имя, и падре Хуарес повернулся, чтобы посмотреть, откуда донесся этот голос. Вокруг было тихо и темно, но ветер вернулся и прошептал его имя вновь.
Однако тишина была неполной. На столбе, поддерживающем крышу солдатской казармы, висел фонарь. Покачиваясь на ветру, он скрипел, и при его тусклом желтом свете падре Хуарес увидел нечто, ползущее по земле, чудовище, состоящее из грязи и палых листьев, веток и глины, родича самого библейского Змия. Ползя по саду, оно приближалось к нему, и именно от него исходил шепот, именно оно звало его по имени. Приблизившись, чудовище начало подниматься с земли, жуткое, богомерзкое, и на его продолговатой голове падре Хуарес увидел черты лица, которое не мог не узнать, которое было ему хорошо знакомо.
Чудовище прошептало его имя. И рассмеялось.
Падре бросился бежать к своей келье, истошно вопя в объявшем его рассудок безумии.
Глава 23
В Джардайне не было здания суда, так что всякий раз, когда Клэр требовалось предстать перед судьей, будь то для предварительного слушания или рассмотрения дела, ей приходилось ехать пятьдесят миль до Амарехо, административного центра округа Томасито. Поездки были напряженными и съедали немалую часть рабочего дня. Даже для появления в зале суда рано утром нужно было ехать час туда и час обратно, и это не считая времени ожидания своей очереди и продолжительности самой встречи, так что Клэр могла надеяться вернуться домой самое раннее в полдень или час дня.