Василий затушил окурок, который держал в руке, и спросил:
- Ну, а какой закон ты бы сам предложил?
- Я?
- Да.
Назаров немного подумал.
- Ну, хотя бы такой, чтобы простого мужика не прижимали на работе.
- Это как?
- А очень просто. Сейчас вот новая власть не позволяет человеку пить. Ну, что такого, если человек немного выпьет на работе, пусть даже переборщит, пусть даже прогуляет день-два. Так что же, его за это увольнять? А если у человека горе, если на душе тяжело. Что, он не имеет права выпить, чтобы дать отдохнуть душе? Человек же не железный. Надо дать ему расслабиться, утолить его тоску, а потом, когда ему полегчает, снова принимать на свое место.
- Во! – поднял вверх палец Артем. – Вот это правильно. Это я одобряю. А то, что же это выходит, куда человек не устроится на заработки, везде над ним как жандармы стоят. Продохнуть спокойно не дают. Неужели не понимают, что человек без водки – не человек? А бабы наши тоже хороши. Стоит только выпить немного, как они сразу же скандал затевают. Сразу же! Ну, скажи по совести, дядя Борис, ну какое им дело до того, пью я или нет? Это мое личное дело. Я же к ним не лезу с советами, как жить. Не лезу! Почему же они к нам лезут? Они лишают нас свободы, свободы действий. А потом удивляются, почему же это мужики из дома бегут, почему мы несчастны, почему в доме скандалы. Свобода нам нужна, свобода! Мы же их не ограничиваем в их свободе действий, пусть и они нас не ограничивают.
- Правильно, - подтвердил Назаров. – Золотые слова. Я вижу, что ты меня понял. Эх, выпить бы еще.
Назаров тоскливо посмотрел на пустую бутылку.
- Василий, у тебя вроде бы твоя баба самогон гнала.
- Ну, гнала, - пожал плечами Василий. – Так то когда было. Она уже, наверное, с неделю ничего не гонит.
- Хм, вот ведь невезуха, - разочарованно произнес Назаров. – Ну, так ничего и не поделаешь. Надо расходиться по домам.
Мужики поднялись.
- Ну, до завтра, дядь Василий, - попрощался Артем.
- До завтра, бывайте, - напутствовал мужиков Василий, скрываясь за дверями своего дома.
Артем с Назаровым побрели прочь.
2
Деревенские женщины тоже судачили о происшедшем. К вечеру уже все село знало о событии. Жизнь в селе всегда шла тихо и монотонно, ничего необычного никогда не происходило, и люди были рады тому, что и у них произошло что-то необычное, о чем можно было вдоволь поговорить. Дом Константина стал объектом пристального внимания. Но, учитывая тот факт, что никто, кроме Назарова, Артема и Василия, не видел самого Константина, не видел его состояния, то рассказы людей были полны домыслов, и не имели под собой никаких оснований. Одной из версий было то, что Яковлев просто искупался в холодной воде, и его хватил паралич.
Второй версией было то, что на Константина напало морское чудовище. Был ли это доисторический динозавр или же обычная акула, роли не играло. К берегам действительно часто заплывали акулы, хотя не было ни одного случая, чтобы от них пострадали люди.
Многие любопытные, чтобы выяснить все точно, пытались пробраться в дом пострадавшего, но Елена решительно выпроваживала всех, не позволяя никому войти внутрь.
Главы 5 - 6
ГЛАВА 5
1
Промучившись весь вечер, Константин сумел уснуть, на удивление, прежде всего, самому себе. Он проспал всю ночь беспробудно и без сновидений.
Проснувшись на следующее утро, он долго лежал с закрытыми глазами, не веря тому, что еще жив. Более того, совершенно не ощущал больше боли, от которой вчера едва не терял сознание. Боль исчезла совершенно. Не в силах в это поверить, Константин продолжал неподвижно лежать с закрытыми глазами, словно боясь проснуться. В доме стояла тишина, и лишь настенные часы тихо тикали, отмеряя время.
Константин открыл глаза. Он увидел над собой белый потолок родного дома. Лишь несколько мгновений спустя он осознал, что лежит на спине, и видимо в таком положении проспал всю ночь. Это было странно. Обычно в этом положении он вообще не мог уснуть. Ему всегда необходимо было перевернуться на бок.
Все еще не веря в то, что боль прекратилась, он лежал, ожидая ее возвращения. Но она не возвращалась.
Осторожно вынув из-под одеяла руку, Яковлев поднес ее к своему лицу. Рука была самой обычной; не было ни красноты, ни раздражения.