– Немного, – дух метнулся к ребёнку, но замер, не касаясь его, – я хочу получить немного твоей крови и плоти. Крови и плоти Проводника.
– Нет!
– Иначе ни как!
– Нет!
– Чего ты боишься?– дух отошел еще дальше, и словно сжался под взглядом мальчика, чтобы казаться меньше, – разве я похож на того, кто может выйти на Свет? Посмотри на меня внимательно, Проводник. Я навсегда заключен в этом мире, а ты в своём. И разве не тоскливо наше существование? Но, в отличие от тебя, я могу только наблюдать за живыми. Разве это не малая плата за то, что я предлагаю тебе? Отдай мне немного своей плоти и крови, и я сдержу своё слово, Проводник.
Сила тогда хлынула потоком. Ему казалось, что она разорвёт его тело, но дух всё открывал и открывал новые каналы, наполняя его нескончаемой энергией, открывающей все тайны мироздания, манящие и жуткие. Но не жизни. Смерти. Она окутала ребёнка и, почувствовав в нем такую же тьму, отступила, давая возможность делать всё то, что обещало Существо. Она выбросила его на самую поверхность бытия, бросила к самому истоку, туда, где мир был сосредоточен только в одной бесконечно малой точке, а потом, ломая кости, дробя их в порошок, и выворачивая его плоть на мельчащие частицы, разбросала то, что было раньше его телом на эоны световых лет в пустоту, мчащеюся с ужасающей скоростью. «Я принимаю Дар» – прошептал тогда он. И всё завершилось.
– И как, состоялась сделка? – спросил Борис, кивая на левую руку Ильнара, на которой отсутствовал мизинец, – я, так понимаю, тогда ты успешно договорился?
– Я тогда к самому крыльцу дома вышел. Три дня меня не было. Сутки по лесу ходил. Где еще два дня был – не понятно. Уже без мизинца. И практически обескровленный. Урв так быстро всё сделал, что я даже ничего не почувствовал. А дома горе. Отец умер и младший брат. Три года ему только было. От лихорадки враз сгорели. Только, знаешь ли, думается сейчас мне, не обычная эта лихорадка была. Гнал эти мысли от себя, долго гнал. Дорого мне Дар обошелся, очень дорого. С тех пор всё и началось. Сам знаешь, друзей у меня особо не было, дети другие не очень меня любили. Вот и шлялся я целыми днями по Изнанке, а потом, как выяснилось, и приводить с собою мог того, кого захочу. Силёнок надолго задержать мёртвых тут, конечно, не хватало, но зато там я могу ходить сколько душе угодно.
Ильнар горестно вздохнул и сделал еще один глоток, уже не чувствуя горечи.
– Что ты планируешь делать? Ты ведь уже что-то задумал?
– Я хочу остановить его. Отменить нашу сделку. Уничтожить Урва. Я ведь могу делать там то, что хочу. И убить его я хочу больше всего на свете. Он – плоть от моей плоти. Это моя кровь даёт ему силы, пока я жив. Это наш союз, наш старый договор помогает ему. А сейчас появился ещё и этот мальчик. И он уже, пусть даже не знаю, помог ему. Нужно прекратить это.
– Но тогда, – Борис помолчал, – тогда тебя просто не станет. Смерть не только физическая. Если он поглотит тебя, если всё будет так, как ты хочешь, мы в Изнанке не встретимся с тобою?
– Всё так. Не встретимся. Но я очень устал, Борь. Я настолько устал, что готов закончить и земной путь, и посмертный.
Изнанка
Утро было пасмурным и тяжелым. Свинцовое небо словно давило серостью через окно. Ботинки никак не хотели отмываться. Особенно плохо всё было с подошвой. Марк тёр их тем самым отбеливающим японским мылом, которое постоянно рекламировали по телевизору в качестве чудо – средства, но тщетно – угольная пыль въедалась намертво, оставляя уродливые разводы на белоснежной ткани. Забрызгав грязной пенной всю ванну, он в итоге перешел на жидкий отбеливатель, но результат был всё тот же, только кожа на руках стала очень сухой и зачесалась. Одна из двух лампочек под потолком замерцала и выключилась. В оставшемся тусклом свете обувь выглядела совсем печально. Кляня себя за то, что непонятно кто надоумил купить его белую обувь, Марк резко выпрямился, и у него закружилась голова: в зеркале, висевшим на стене напротив, он увидел темную долину, освещенную светом Луны. На земле копошились, перебирая короткими склизкими на вид отростками вместо лап, какие-то животные, отдаленно напоминающие смесь гигантских пиявок и насекомых. Они заглатывали огромными комья земли своими беззубыми ртами, оставляя после себя на земле полосы мерзкой полупереваренной слизи. Хитиновые пластинки на них телах время от времени поднимались, издавая звук. Через зеркало донесся всё нарастающий стрёкот. Очень медленно Марк схватился за край ванной и огромным трудом заставил себя моргнуть. Ничего не изменилось. Тогда он зажмурился со всей силы и заставил себя медленно досчитать до пяти. Открыл глаза. Всё осталось прежним. Только вдалеке он смог различить бесформенную тень, пристально смотрящую на него. Ужас уже знакомой волной стал накатывать на Марка. Лоб покрылся холодной испариной, но самого его при этом бросило в жар.