– Марк, иди скорее за стол! Обед готов! – сквозь стрёкот раздался голос мамы.
Он звучал так, словно она кричала через слой ваты, или находилась очень далеко. Но он её слышал.
– Иду! – с трудом сделав вдох через сцепленные зубы, не отрывая взгляда от зеркала, крикнул Марк, – еще минуточку, ты пока накладывай!
– Поторопись!
– Иду!
Неожиданно ему показалось, что стены и вся ванная комната стала стремительно ехать назад, в то время как он, напротив, стал словно проваливаться в зеркальную поверхность, устремившись вперёд. Стрёкот усилился. Реальности перепутались: та, чужая, стремительно проникала в его мир, опутывала его своими ледяными путами и упорно затягивала за собою. Поверхность зеркала стала походить на гладь озера, которая пошла кругами, потом рябью, а потом выплеснулась на него, пытаясь охватить всей зеркальной плотью. Он сделал еще один судорожный вздох уже того, другого безвкусного воздуха, и одновременно зацепился за свой мир руками и краешком всё ускользающего сознания, стремясь назад изо всех сил назад. Напрасно. Сознание путалось и таяло, превратив его «я» в маленькую точку, которая уже едва мерцала. Ноги почти коснулась земли того, запредельного мира, как дверь в ванну резко открылась. И всё закончилось. Зеркало взорвалось миллионами острейших осколков, впивающихся в лицо, руки, туловище Марка, парализуя его невыносимой болью.
– Тебя долго ждать? Сколько можно уже? – на пороге стояла сердитая мама, держа в руках вафельное клетчатое полотенце, – сказала за стол, значит, за стол!
Но её взгляд тут же стал недоуменным: сын стоял, до побелевших костяшек сжимая бортик ванной, загнанно дыша, и такой мокрый, словно за ним только что гналась стая собак.
– Марк, что с тобою?! – женщина шагнула в ванну, напряженно всматриваясь ему в лицо, – как ты себя чувствуешь?! Что случилось?! Ты не заболел?
Она потрогала тыльной стороной ладони лоб ребёнка: он был абсолютно ледяным, словно он носился на морозе без шапки несколько часов, а не стоял в тёплой ванной.
Марк перевел с абсолютно целого зеркала на нее полубезумный взгляд и молчал несколько секунд. Наконец, глубоко вздохнув, сказал охрипшим голосом:
– Мама, извини, я в театре школьном играю, вот и решил, пока обувь мою, текст повторить. Ну и в роль вошел так, как никогда раньше. Ну а душ забыл выключить, вот и облился, да еще и поскользнулся. Со мною всё в порядке, видишь же! Тебя только напугал.
– Да вижу, – покачала она головой, – куда только девать тебя такого! Переодевайся и за стол. Мы на дачу сегодня уезжаем, хотим посмотреть, как там и что. Да печь протопить.
– Надолго?
– С ночёвкой, скорее всего. По темноте уже неохота будет возвращаться. Так что давай, заканчивай тут.
– Иду. Только полотенцем вытрусь и душ правильно включу.
Мама, что-то напевая себе под нос, ушла на кухню, и Марк, сделав несколько глубоких вздохов, успокоив бешено стучащие сердце, последовал за ней. Но пока он шёл по узкому коридору на кухню, всё уже поменялось. Каждый шаг заставлял его словно бы раздваиваться, а потом вновь собираться в единое целое. Реальности словно соревновались за его внимание, то перемещаясь вместе с ним, то становясь густыми и липкими, как сгущенное молоко. Возникло несколько коридоров, несколько так знакомых, до каждой вещи, кухонь. Вновь сдавило грудь и стало трудно дышать. Марк изо всех сил, сделав последний рывок, переступил за порог кухни туда, где у плиты стояла его мама. Но ошибся с выбором.
Тарелка была наполнена ими. Они копошились в соусе, вызывая нестерпимые позывы рвоты. Застыв от ужаса, чувствуя, как обречённость буквально поглощает его, Марк наблюдал, как мама, или то существо, которое пыталось ею казаться, положив мерзких слизней доверху, пододвинула к нему вилку. Живая масса из тарелки не выползала, словно жаждала быть съеденной, издавала уже знакомый стрёкот.