И, может быть… если книга будет иметь огромный успех, если мне по-настоящему повезет, однажды я даже смогу позволить себе собственного Эроса.
— А вот и мы, — говорит Иэн, останавливаясь перед дверью с четырьмя заглавными буквами: ЭРОС. — Со мной живет только один Эрос. Остальные находятся в других местах. Подавляющая часть испытаний и производства проходит на моих заводах и в лабораториях. — Он улыбается мне, его очки поблескивают в свете люминесцентных ламп. — Тебе предстоит познакомиться с моим первым успешным Эросом.
— Что… — начинаю я, как будто собираюсь задать связный вопрос. Но все мысли улетучиваются, когда Иэн открывает дверь.
Всё, что я могу делать — это пялиться. Комната небольшая и абсолютно белая. Белый круглый помост украшает центр зала. А на помосте в непринужденной позе, на манер микеланджеловского Давида, стоит молодой мужчина с вьющимися золотистыми волосами и гладкой загорелой кожей. Полупрозрачная белая тога изящно ниспадает, подчеркивая линии его тела.
Это и есть Эрос.
В нем нет ничего, что отличало бы его от статуи. Он не двигается, не дышит. Он — самое прекрасное создание, которое я когда-либо видела. Как будто кто-то взял самые идеальные черты каждого совершенного мужчины из истории и легенд и соединил их воедино. Он — Александр Македонский. Он одновременно и Ахилл, и Патрокл. Он — Аполлон, прекрасный и пугающий. Он — сам бог любви.
Иэн бросает на меня взгляд, и впервые я замечаю в его глазах проблеск нетерпения. Как будто здесь, у ног своего святого дитя, ему наконец позволено быть уязвимым. Как будто ему наконец позволено надеяться, что он создал нечто хорошее.
— Как он тебе? — спрашивает Иэн.
Я облизываю губы. Во рту пересохло.
— Он прекрасен, — шепчу я. — Идеален. Я думала… ну, я видела его раньше. Я знаю, как он выглядит. Но это ведь совсем другое дело, верно? Вживую. Каждая пора, каждая прядь волос, вены на его руках… Это так интимно. — Я поддаюсь вперед, почти инстинктивно.
— Можешь дотронуться до него, — говорит Иэн. — Он в спящем режиме. Ничто из того, что ты сделаешь или скажешь, не будет зафиксировано или сохранено в памяти.
— Что, не хочешь, чтобы он слышал все эти дифирамбы? — со смехом спрашиваю я. — Боишься, что он зазнается?
Иэн подходит ближе и проводит рукой по мускулистому бедру Эроса. Он смотрит снизу вверх на свое творение.
— Чем лучше он узнает тебя, — говорит он, — тем больше удовольствия сможет тебе доставить.
По телу пробегает дрожь. Я представляю, каково это — иметь собственного Эроса. Интересно, как его доставляют? В коробке? Ты распаковываешь его, как любую другую посылку, отбрасывая картон и пенопласт, пока не доберешься до его мускулистого тепла? Интересно, нужно ли его вытаскивать из упаковки, словно мертвый груз, пока он не будет готов к включению?
Я представляю, как он наблюдает за мной, изучает меня, понимает. И когда он мне нужен, он уже знает, чего я хочу.
Знает ли он также, что сказать после? Шепчет ли он нежные пустяки? Приводит ли он тебя в порядок и целует на ночь?
— Я хочу сказать «привет».
— Все хотят, — отвечает Иэн, закатывая рукава. Он приседает, нажимая на что-то у пятки Эроса. Затем встает, скрестив руки на груди.
По телу Эроса пробегает дрожь. Она почти незаметна, может быть, даже только чудится мне, но я уверена, что вижу, как он оживает. В одно мгновение он статуя, а в следующее — человек. Он мягкий, податливый и дышит. Его грудь поднимается и опускается. Пальцы сгибаются. Ноздри раздуваются на вдохе.
А затем он открывает глаза.
Его взгляд перебегает на Иэна, а затем на меня. Он медленно улыбается, словно любовник, только что проснувшийся утром после долгой ночи занятий любовью. Я не верю, что Эрос когда-либо просто трахается. Он занимается любовью. Эти длинные пальцы музыканта, эти чувственные губы — это черты художника. А секс, должно быть, — его холст.
— Доброе утро, Кэтрин Фокс. — Голос Эроса теплый, как летний солнечный свет над Средиземным морем.
Мое сердце замирает.
В детстве, до того как родители исчезли из моей жизни, они брали меня с собой в Италию. Мы побывали в соборе, где монахи каждый вечер все еще пели на вечерне. Помню, как смотрела вверх на эти витражи, задаваясь вопросом, каково это — верить в Бога.