Миша поднялся во весь рост и, перебегая от тени к тени, двинулся к ближайшему прожектору.
Салам видел, как Миша вошел в круг слепящего света, как приблизился к сидящим на земле людям и, закурив, о чем-то с ними заговорил. «Синие» спокойно приняли незнакомца, шутили и даже предложили выпить с ними. Салам немного успокоился, но отсюда было плохо слышно, поэтому он подполз поближе к свету.
В лагере царило всеобщее веселье. Люди были пьяны и, кажется, довольны происходящим. Из темноты слышался гогот, ругань и пьяные женские голоса. «Синие» от нечего делать резались в карты, жевали, швырялись бутылками и объедками, рассказывали пошлые истории и хохотали над ними до потери сознания.
Салам был в растерянности, он даже привстал, чтобы лучше разглядеть, что делается в лагере. Что же это за армия и как она собирается воевать в таком виде? Да их можно брать голыми руками! Он осмелел и подполз почти вплотную к развлекающейся кучке людей, среди которых находился Миша, устроился поудобнее и приготовился смотреть и слушать.
– Да черт с ним, с этим Христом, или как там его звали, этого еврея! – гаркнул один из добровольцев и протянул Мише бутылку. – Лучше выпей, брат. Вот я не спрашиваю, кто ты такой? Так? Потому что вижу – ты наш. Так? – Теперь он обратился к своим и те согласно закивали, так, мол, наш человек. – И ты ни о чем не спрашивай. Война, брат, это самое святое мужское дело. Да, прекрасная была жизнь, согласен, но скучно что-то было, чего-то не хватало. Законы, правила, гуманизм, с желтыми заставляют целоваться в засос… Нет простора для души. У меня была фабрика на планетоиде А-3486735. Не веришь? Ну клянусь, ну честное слово, была фабрика. Ха-ха-ха! Я акции предприятия купил, а что на нем шлепали, так и не знаю. Денег много, девать куда-то надо, вот и купил. На торговый ряд в Курортной зоне не хватило, пришлось на Периферию забираться. Скука! О-хо-хо! Я этот космос… Веселья просит душа, остренького чего-нибудь… И не говори мне больше ничего об этом еврее… слышать уже не могу об этом! Тут священника мои ребята вчера утопили в фонтане, чтоб его… Нехорошо, конечно, священник все-таки. – Говорун быстро перекрестился и отпил из горлышка бутылки. – Но их тоже понять можно, достал он всех своими проповедями, прости Господи. Сочельник, говорит, завтра, ды-ды-ды, ды-ды-ды… Ну и что? Я этих «зеленых» и без Сочельников готов давить. Уж очень они мне не нравятся. Просто не нравятся – и все. Понимаешь? Тогда пей.
Салам не знал, пьет ли Миша, но по лицу друга понял, что нет. Кошмар! Что же он будет делать? Разговорчивый доброволец продолжал, пересыпая речь жуткой бранью:
– Я и пьяный, и трезвый стреляю с обеих рук в десятку. Утром мы пойдем и надерем этим… задницы, чтобы они знали свое место. А их место знаешь, где? В… Они мне не нравятся – и все. Насчет святого писания ничего не скажу, не читал, жаль священник помер, а то спросили бы. Нет, не знаю, что сказано в писании насчет «зеленых», но их рожи… Знаете, что мы сделаем в первую очередь? Заглянем в их гаремы. Эх, братья, вот, что мне нравится у «зеленых», это их… После победы надо записать этот пунктик в нашу Конституцию.
– Зачем тебе Конституция, у тебя и так… больше, чем у какого-нибудь султана!
Добровольцы загоготали и опрокинули в себя по бутылке. Миша тоже приложился к горлышку и с отвращением глотнул горючую жидкость. «Бедный, трудная у него задача», – посочувствовал Салам, выглядывая из-за кучи мусора, сваленной прямо посреди мостовой.
Подошла, пританцовывая, пышнотелая блондинка, вся одежда которой состояла из синей набедренной повязки. Изо рта красотки валил пар, но она, видимо, была так пьяна, что не чувствовала холода. Женщина с хриплым воплем повалилась на колени к Мише, и добровольцы одобрительно заулюлюкали. Включили музыку, и «синие» пустились в пляс, делая непристойные движения и вертя задами. Блондинка, тряся телесами, дергалась в центре мужского круга. Один из мужчин сдернул с нее набедренную повязку, и Салам зажмурился.
Миша не участвовал в общем веселье. Любящий поговорить доброволец тоже сидел на месте, только хлопал в ладоши и пьяно хохотал.
– Ты вообще-то кто такой? – вдруг спросил говорун, и голос его прозвучал на удивление трезво.
– Доброволец, – сдавленно произнес Миша. – Примете меня?
– Конечно, – сказал говорун.
После этого он достал пистолет и выстрелил Мише в голову. Просто выстрелил, ничего больше. Потом крикнул кому-то в темноту, чтобы убрали покойника, и веселое застолье продолжилось, будто ничего и не было.