Последние слова хлестнули меня мокрым веником. Как же, скажешь тоже! Неполноценна я без какого-то там человечишки!
- Сущность слова, - раздраженно обращаюсь я к Минэль. – Подскажи мне слова, которые убедили бы его не гнать меня.
Она, наконец, поворачивает свое четкое лицо в мою сторону, и отвечает вслух, как смертные.
- Ты по-прежнему глупая, Латаль, - заявляет она со вздохом. – Одна из главных ценностей слова – в его способности не прозвучать. Чем молчаливее ты, тем разговорчивее сердце того, кто тебя любит.
- А ты по-прежнему грубиянка, - обижаюсь я, ползя вниз по травинке.
Добираюсь до горячего песка, и ползу обратно вверх.
========== 13. ==========
- Даже боги не знают наперед.
Мы с Минэль сидим на краю утеса, в ветре над волнами. Я болтаю босыми ногами девицы, она держится с достоинством, как женщина. Капли хрусталя в ее украшениях покрыты каплями соленой воды, долетающей снизу. Море сегодня неспокойно.
- Бог верит в человека, - говорит Минэль серьезно. – Для нас это так же твердо, как знание.
Огромная гематома тучи ползет от горизонта в нашу сторону. Совсем скоро она слижет солнце, и море станет цвета металла.
- А если он не справится?
Мне тревожно за Хальданара. Он хороший, замечательный, но слишком простой для великих свершений. Он по-прежнему плохо умеет читать, и у него есть враг со ртом, похожим на пупок. Он всего лишь чистый душой лесной житель, случайно и безалаберно ставший главой могущественной гильдии.
У Минэль нет ответа на мой вопрос. Если бы ответ существовал, я бы его знала, и мне не пришлось бы спрашивать.
Она принимает естественный облик, готовясь просочиться в Межмирье, а я предлагаю:
- Не оставляй меня надолго. Приходи.
Лента тумана проскальзывает по моей руке, лаская на прощание, и исчезает. Я еще немного любуюсь темнеющим простором, затем оборачиваюсь чайкой, и лечу домой. Мой дом – в городке, прилипшем к горам. Там есть хорошая ночлежка, она же проституточная, она же паб, она же рынок, она же склад, она же театр, она же храм, она же контора начальника порта. Раньше среди прочего была общественная баня, теперь для бани построено новое здание. А это здание – самое большое в городе, с берега похожее на громадный деревянный брусок, принявший множество бурь, палящих лучей, истошных дождей, и самых пестрых посетителей. В центре бруска есть двор – широкий, как целая площадь; там проводят праздники, собрания и казни. Наша с Эйриком комната открывается балконом и окнами во двор, и мы наблюдаем за жизнью города. Местная жизнь любит кучковаться под нашим балконом.
В комнате темно, как в сумерках. Небо уже полностью покрыто бугристым синяком, жирный предгрозовой свет туго протискивается меж волокон занавесок. Пыльные доски пола скрипят и проседают подо мной, будто во мне веса, как в буйволе. Силуэт Эйрика растянут по кровати. Он лежит без подушки и одеяла, и открытыми глазами не видит потолок.
- Найди ножницы, - просит он, не шевелясь.
- Уже нашла, - отвечаю я, и беру их со стола.
Они пробыли там весь день, а он не заметил. Я принесла их утром из скобяной лавки, когда узнала о его желании постричься. Его кудри превратились в валенок, и ничего другого, кроме как отстричь, с ними уже не сделать.
Эйрик медленно, как под водой, садится на кровати, а оттуда пересаживается на пол. Не зажигая свечей, я устраиваюсь рядом, и начинаю отрезать прядки почти под корень. Вскоре мы окружены мятыми колечками и спутанными спиральками – черными с блестками седины. При нашем расставании после приема у советника седины не было.
Я орудую ножницами молча, а он молча сидит. Он хочет уехать подальше от гор, но не хочет выходить из комнаты. Он даже на балкон высунулся лишь единожды на миг, и больше к нему не приближался. Я чувствую его душу несвежим фаршем с вкраплением перемолотых костей, и ничем не могу помощь. Единственное, что я могу – не торопить его, не трясти и не трогать. И я не трогаю.
Он решил навек завязать с предсказаниями, но я не верю. Зодвинг жестко ушиб его за плутовство, и еще жестче напугал, но морской ветер должен выдуть из него дурные впечатления. Эйрик должен быть подвижным, ищущим, ярким, жадным – потому что именно таким я его люблю. Он не позволит правосудию закопать себя горными породами, песком и пылью.
Он такой худой, что мне кажется, будто я могу носить его на руках девицей, без привлечения грузчика. Спина изрыта кнутом, ноги изгрызены кандалами. Хальданар размышлял о том, что делать с меткой каторжника – грубым шрамом в виде шалашика через всю щеку, и придумал перекрыть его диагональным порезом. Теперь все помилованные будут ходить с зачеркнутой меткой, чтобы их не принимали за беглых. Эйрик не смотрит в поверхности, которые могут отразить его, и моется в полутьме большой мягкой мочалкой. Пыль, набившаяся в грудь, временами заставляет его надсадно кашлять. Уже шестой день мы живем вместе в этой ночлежке, и он еще ни разу не взглянул мне в лицо. Мы почти не разговариваем; он даже не сказал мне спасибо за то, что вытащила его. Он даже не вполне осознает, что именно я не дала ему умереть в шахтах. Я не обижаюсь, но мне очень хочется, чтобы он поскорее вернулся…
Я завершаю стрижку. Теперь изможденное серое лицо еще больше похоже на череп. Я долго прижимаюсь губами к голому виску, а потом в молчании иду за метлой. Эйрик в молчании возвращается на кровать. Его изрытая спина заживает, лежать на ней уже почти не больно. Поначалу он целыми днями лежал на боку, отвернувшись к стене, а теперь вот так – не видя потолок. Я заметаю волосы, и все-таки зажигаю свечу. На улице грохочет, плещет, сверкает, воет, и будто бы разламывается. Ветхое здание стойко принимает очередной удар окружающего мира. Чтобы было спокойнее, я закупориваю комнату ставнями, закрываю балконные двери, и вынимаю из сундука большое одеяло. Пристраиваюсь на кровати, и прячу нас двоих под шерстяным полотном.
- Ты кого-нибудь убила с тех пор? – спрашивает Эйрик сухим шершавым полушепотом.
- Нет, - отвечаю сразу, гадая, решится ли он произнести вслух то, о чем мыслит.
- А знаешь, кого надо убить? – он решается без колебаний.
- Знаю.
Я уже ищу ее. Если он захочет поспешить, я попрошу Минэль, и она справится с поиском в момент. Из Межмирья видно все; там нет ни расстояний, ни высоких стен, ни темных углов, ни маскировочных костюмов. Корнелия – его любовница из Зодвинга – покинула город с торговым обозом, и скрылась где-то по ту сторону гор, в землях кочевников. Я летала туда соколом еще до того, как Эйрик задумался о мести. Если бы он вообще не задумался об этом, я бы все равно достала ее.
Юный хрупкий цветок приходил на его выступления, засматривался, слушал, затаив дыхание, всячески одобрял и ластился. Эйрик падок на все это – на женщин, внимание, похвалу, и очень быстро у них случилась «любовь». Когда его подозрительной работой заинтересовалась стража, и ему пришлось уходить от погони, он знал, у кого затаиться. Корнелия укрыла его в своем погребке (на самом деле, заперла), и прямехонько двинулась к страже. За помощь правопорядку в Зодвинге дают неплохую награду, а для полуголодной служанки в разоренном доме – просто роскошную награду. Она намеренно приручала его, молча наблюдая за тем, как он, по незнанию местных законов, роет себе яму, и, сорвав куш, уехала за лучшей жизнью. Когда Эйрик догадался, что стал дичью на продажу, он впал в ярость. Его не раз подставляли и нахлобучивали, но чтобы так подло и с таким невинным влюбленным лицом…
- Прости, Латаль, - говорит он серо, впервые повернувшись на меня.
За девицу? За то, что ухитрился обмануть меня тогда на пляже, усыпить и удрать? Нет, не прощу. Я никого ни за что не прощаю, и ничего не забываю. Но, пока ты нужен мне, я могу стерпеть некоторые из твоих человеческих несовершенств. Особенно если ты за них наказан.