Когда городничий сидит за своим рабочим столом, он выглядит не слишком внушительно. Стол громоздкий, тяжелый, высокий, а человек за ним головой похож на старика, а телом - на отрока. Он ставит локти на столешницу, отчего кисти рук у него оказываются на уровне лица, и, выглядывая из-за переплетенных пальцев, он с некой игривостью молвит:
- Парень смышленый…
- Он ребенок! – мигов взрывается секретарь, как вызревший нарыв, который чуть ковырнули хирургическим инструментом.
- Не скажите. За морем в его возрасте принимают царствование и командуют армиями…
- Он не жрец!
- Так посвящайте его поскорее!
Секретарь вдруг весь стихает, как ветер с окончанием грозы, оседает на стул из ротанга, и захлопывается в глухую раковину. Миниатюрный тонколицый дедушка, беседующий с ним из-за ветвей пальцев – без пяти минут первый император по эту сторону моря. Он завоевал столько городов, подгреб к себе столько цивилизованной суши, что среди бардов, шутов, и всяких весельчаков, стал называться воробушком на коне. Мелкая птичка, управляющая крупным скакуном, понятно? Людям осторожным, менее веселым, он стал казаться фигурой почти мистической, выходящей за границы естественного. Секретарь принадлежит скорее к осторожным, чем к иным, и в этот момент почти нескрываемой дерзости собеседника он вдруг чувствует занозу ненависти, впившуюся в живую мякоть.
«Ненависть – это страх, - думает он с тоской человека, стоящего в шаге от проигрыша. – Мне стыдно за себя. Стыдно за всех нас».
Первый Храм – единственный барьер, который этот наездник не перескочит, не заметив, не затопчет копытами, смешав с пылью. Единственная реальная узда. Они, плардовское духовенство, не могут позволить себе ни малейшей слабины.
- Я созову конклав, - говорит секретарь так тихо, как будто надеется, что его не услышат. – Мы сами выберем Владыку.
Городничий выпрямляется и вытягивается в своем кресле, чуть улучшая сочетание маленького себя с большим столом.
- Это очень смелый шаг, - отзывается он с недоверием, отлично расслышав. Он хочет добавить что-то вроде «хватит ли у вас характера?», но сдерживается.
Голосованием Владыку выбирали всего дважды в истории Пларда – когда наводнение уничтожило Конверт, и когда действующий Владыка был обвинен в измене, и его решения аннулированы. Оба случая произошли когда-то в глубине веков.
- Простите, господин секретарь, не видится ли вам эта мера избыточной? - продолжает городничий аккуратно. – Не вполне соответствующей ситуации, осмелюсь выразиться…
А собеседник непременно согласился бы с ним, если бы не эти присвоенные территории и полномочия, и совершенно новый порядок, который повис над головами, укрыв своей тенью. Хрупкий старичок нарастил такую массу, что для противовеса теперь важен каждый фунт.
- Его дядя может стать попечителем, - продолжает градоначальник мягко, как бы уговаривая и утешая.
Временный главный жрец не желает слушать, и немалым усилием сохраняет почтительный и цивильный вид. Он тянется за платком, дабы промокнуть потный лоб, вспоминает, что платок теперь на полу, а не в кармане, и непредставительно выталкивает воздух изо рта вверх, сдувая челку.
- Меня тревожат паломники, ваша милость, - сообщает он, возвращаясь к теме, прерванной и порванной темой приемника.
Люди начинают пребывать. Пока - из близлежащих поселений, но это только потому, что из дальних мест они еще не добрались. И городничего изрядно беспокоит это слово – «паломники». Потому что оно означает веру и страсть, а не просто любопытство, как ему бы хотелось. Народная вера – сила разрушительная, тайфуноподобная. Не говоря уже о народной страсти.
- Меня тоже, - признается градоначальник. Узкие прищуренные глаза его при этом шершавят гранитной крошкой. – Приговор Ставленнику повлечет за собой истерику.
- И неважно, виноват он, или нет, - вторит ему секретарь.
В этом моменте они находят согласие.
Городничий бережно перемещает кота с коленей на стол, и тот, потревоженный, презрительно встряхивается. Мелкая шерсть кружится среди пылинок в острых полуденных лучах.
- Госпожа Айола сообщила, что характер повреждений указывает на самоубийство, - говорит городничий, вставая. – Линия, угол и глубина разреза выглядят так, как если бы человек сделал его самостоятельно, своей рукой.
Секретарь встает тоже – немалое удивление поднимает его, надавив на рычаг.
- Это спорно, - отзывается он нетипично звонко. – Я лично осматривал тело…
- Вы сомневаетесь в компетенции главного городского лекаря? - градоначальник поворачивает голову полубоком, как птица в поисках лучшего обзора.
Секретарь в замешательстве, он теряется и сдувает челку. Он обучен врачеванию, как и всякий жрец, но это не ставит его вровень с главным городским лекарем.
- На нее не могли повлиять? – предполагает он быстро, пока не передумал.
При этом он вновь смотрит на меня в упор, и это не доставляет мне радости.
О чем ты, кто мог повлиять на госпожу Айолу? Уж не какая-нибудь лысая морщинистая кошка ли, у которой темное пятно на лбу напоминает яблочный огрызок?
Впрочем, я бы не слишком доверяла доктору, который не справился с кишечной инфекцией, и обвинил в многих смертях более талантливую, успешную и любимую родителями сестру.
Городничий начинает шагать по кабинету, сопровождаемый взглядами желтых, зеленых, голубых кошачьих глаз. У него поступь и осанка молодого танцора, а не пожилого чиновника.
- Если мы не найдем убийцу, - говорит он, останавливаясь перед высоким зеркалом, обрамленным костяной рамой, - нам придется его назначить. У вас есть кандидат?
Секретарь гневно щелкает зубами, отчего его милые щечки чуть вздрагивают.
- Назначать виновных – не в наших устоях, - бросает он с брезгливостью. – Владыка должен быть отмщен!
Городничий пропускает реплику – ему неинтересны сентиментальности, и всякие игры в честь.
- Если мы обвиним Ставленника, нас снесут, - произносит он с оттенком печали.
Конечно! Я же говорю – самоубийство! Показания такой важной персоны, как госпожа Айола, громко прозвучат на суде. Неважно, что городничий сам в них не верит, равно как и секретарь, как не поверит и весь Первый Храм, и самые отпетые поклонники Торнора.
- У вас были разногласия с Владыкой? – словно мимоходом любопытствует городничий, поймав лицо собеседника в зеркале.
То приобретает сероватый оттенок – даже в отражении видно.
«Разногласия… - думает временный главный жрец, в сухой ярости забывая дышать. – Я молился на него! Какие могут быть разногласия с живой святыней?!»
Он с натугой переводит дух, сдувает челку. Отросшие пушистые волосы придают его облику дружественной простоты и веселья, но в моменты умственного раздрая раздражают и отвлекают его.
«Я знаю! – думает он суматошно. – Понимаю, чего ты хочешь. Единодержавия! Ограничил полномочия Совета, упразднил Народное Вето, теперь хочешь замести в угол Первый Храм. Не позволю!»
Не только это. Городничий много деталек подкрутил в свою пользу, пока не осела пыль побед, не смолкли парадные барабаны. Он умен и предприимчив, этот тонкий старичок со смешными детскими пальчиками. Победы не ослепляют его, овации не оглушают. Он не блаженствует на волнах народной любви, вскипяченной огнем триумфа, он методично и расчетливо строит свой дом из разнокалиберных, плохо стыкующихся друг с другом, но очень прочных камней. Свою империю.
- Соблаговолите ли вы отужинать у меня на днях? – предлагает он, читая в зеркале лицо собеседника.