— Это Эйприл, — говорю я Нику. — Давай спросим ее насчет «Ореос».
Ник закатывает глаза, когда я беру телефон и отвечаю.
Эйприл немедленно пускается в извинения, что звонит слишком поздно, — так она начинает практически любой разговор. Обычно она сразу оговаривается: «Я знаю, что время совсем неподходящее», — и это интересно, так как я никогда не слышала и не была свидетелем ее трудностей с укладыванием детей спать, с купанием или кормлением — этими изматывающими ритуалами, выводящими из строя менее стойких матерей. Уж во всяком случае она приучила своих детей не ныть и не перебивать ее, когда она разговаривает по телефону. По правде говоря, Оливия — единственный ребенок на моей памяти, употребляющий слово «пардон».
— Да я бы не сказала, что у нас тут шквал звонков, — успокаиваю я (зная, что после восьми часов Эйприл никогда не звонит, а сейчас без пяти восемь). Затем, прежде чем она пускается в пространный разговор, я говорю: — Один маленький вопрос к тебе. Завтра я должна нести перекус в класс Руби. Единственное, что есть у нас в буфете, — это «Ореос». Как думаешь, сойдет?
Я переключаю телефон на громкую связь, но на том конце царит молчание.
— Эйприл? — с усмешкой окликаю я подругу. — Ты здесь?
На что она отвечает:
— «Ореос», Тесс? Ты серьезно?
— Нет... А вот Ник серьезно, — говорю я.
Она ахает, словно я призналась, что Ник во время ссоры поставил мне синяк под глазом, а потом с тревогой спрашивает:
— Тесса? Я на громкой связи?
— Да, — отвечаю я, зная, что позже она меня за это убьет.
— А... Ник... там? — шепчет она.
— Да, он здесь, — ухмыляюсь я.
— Привет, Эйприл, — говорит Ник, снова закатывая глаза.
Эйприл Нику в общем-то нравится, однако он не понимает, почему мы так близки, и ставит ей в вину невротичность и чрезмерную напористость — и то и другое бесспорно. Но я ему объяснила, что когда ты живешь на одной улице пригорода и имеешь детей одного возраста (ее сын Генри на полгода старше Фрэнка), — это серьезное основание для взаимной симпатии. Хотя на самом деле я думаю, что наша дружба коренится глубже, чем в обстоятельствах и удобстве. Прежде всего она из тех подруг, которые сделают для тебя абсолютно все: пустыми обещаниями не отделывается, а просто предлагает — и выполняет задуманное. Она приносит суп, когда ты болеешь. Одалживает тебе платье, когда у тебя нет подходящего наряда, а купить ты забыла. Она сидит с твоими детьми, когда ты зашиваешься. Во-вторых, она организатор, постоянно устраивающий развлечения для всех нас — для детей, для взрослых или просто для нас с ней. И наконец, она всегда не против пропустить бокальчик вина — и два и три! — и становится шумно-откровенной и несдержанной на язык, когда выпивает. Неожиданная особенность в крайне дисциплинированном во всем остальном человеке — и всегда позволяющая хорошо проводить время.
Но сейчас она сама деловитость — готовая помочь, искренний перфекционист, которого я люблю, иногда вопреки себе.
— Мысль неплохая, — говорит она покровительственным тоном, которого, по-моему, даже не замечает за собой. — Но я уверена, что мы придумаем что-нибудь получше.
Я представляю, как она расхаживает по кухне, давая, как всегда, дополнительную нагрузку своим стройным, загорелым от игры в теннис рукам и ногам.
— О! Придумала... Я только что испекла морковные маффины — пальчики оближешь. Как раз то, что надо.
Ник морщится — он терпеть не может, когда в отношении еды говорят «пальчики оближешь» и «вкуснятина», а самое нелюбимое из подобных выражений «тает во рту, а не в руках».
Я хмыкаю, соглашаясь, но говорю:
— Я не уверена, что у меня есть время печь маффины.
— Это та-ак просто, Тесса. Пара пустяков.
Для Эйприл все — пара пустяков. В прошлом году она имела нахальство назвать парой пустяков говядину «Веллингтон», когда я сказала ей, что надо придумать блюдо для рождественского ужина. Кстати, все угощение я в итоге заказала, а потом попала впросак: когда свекровь спросила рецепт подливки, меня словно заклинило, я вообще не могла вспомнить, как делают подливку, не говоря уже о той, что стояла на моем столе.