В конторе тоже никто не знал, ни Яблонски, ни Изольда, что он квартиру себе спроворил, потому что деньги на эти цели он отначивал из неучтенного нала, который потому и неучтенный, что за него ни перед кем отчитываться не надо, ни перед господином Президентом в лице окружной налоговой инспекции, ни перед собственной женой, которой давно нет (вернее, где-то есть, но уже не жена ему), ни перед доверенными лицами, Яном и Изольдой.
Надо покурить, а еще лучше – бросить курить.
– Алё!
– …
– Да, я…
– …
– Какие еще, на ночь глядя?..
– …
– Это я в курсе. В курсе, Иза, дорогая, не кудахтай. Просто они нам козу показывают, пытаются из простой камеральной проверки мешок с подарками выколотить.
– …
– Само собой, хоть леденцы. Но лучше, конечно, шоколадные, из недорогих. И скажи им, что я послезавтра, в приемные часы, сам там буду со всеми документами. Да. Не волнуйся, вот как раз здесь у нас все абсолютно чисто, я уже консультировался с юристом. Да, чисто. Но конфеты все равно им сунь, можешь впрыснуть туда дозу диабета, если сумеешь. Что? Это шутка про диабет. До завтра.
Вот как тут бросить курить, когда в одиннадцатом часу вечера теребят, нервы мотают? Надо, кстати, что-то придумать, может специальное широкое блюдце-подставку, чтобы табак не сыпался куда ни попадя. И как этой нервотрепке воспрепятствовать, когда и Яну Яблонски, и Изольде Во дан строгий приказ-разрешение: доставать его в любое время дня и ночи, если есть в этом нужда? Изольда абсолютно права, что не постеснялась звонить, просигнализировала, обозначила беспокойство и знание проблемы. И Яблонски ей под стать: чудак, но очень полезный и умный чудак. Сигорд хотел было еще раз огреть их премией по результатам четвертого квартала, но передумал. Не пожадничал, а именно передумал и округлил обоим оклады: было четыре тысячи двести, стало пять тысяч ровно. И по три тысячи неучтенных талеров в конвертиках, не премиальных, которые регистрируются в пенсионном фонде и облагаются для работодателя дополнительными потерями – социальными отчислениями, но подарочных: каждому – Яну и Изольде – чик под новогоднюю елку по «котлетке». Недовольных не было. Впрочем, и были бы – не так-то просто об этом узнать: он теперь по одну сторону социальной баррикады, а они уже по другую. Сигорд перебирал воспоминания, стараясь выискивать те из них, что поприятнее, но не «халявные», дармовые, а с пережитыми трудностями. Все они касались, в основном, одной и той же коллизии, когда через него, через его фирму «Дом ремесел», проходит денежный поток: этому дай, этому заплати, этого подмажь, этого уважь… От всего очередного бизнес-куска, потом и кровью вырванного лично им, Сигордом, из горла бездушного мегаполиса Бабилона, ему, иной раз, оставалось меньше, чем распоследнему жиге-шоферюге за один левый рейс! А бывало и так, особенно в начале пути, что желанный-долгожданный пятидесятитысячный, скажем, куш расходился на затраты, и ему от проделанной работы оставались одни бумаги с требованиями доплатить и уплатить… Яблонски, его клеврет, правая рука и подчиненный, ежемесячно получал свои три тысячи и в ус не дул, а он, Сигорд, покрывал дефицит из стратегических «прожиточных» запасов, выцарапывал, можно сказать, из души и сердца. Зато он босс и начальник. «Эй, командир! Когда рассчитываться думаешь, а? Ты нас вторую неделю одними „завтраками“ кормишь. Может, кого попроще найдешь, пусть они тебе задарма дерьмо на тачках возят?..» Вот эти – всегда недовольны и по первому же поводу правду-матку режут, покамест их как следует не прикормишь щедрыми «левыми» приработками. Потом и они постепенно начинают понимать свое шестереночное место на лестничном пролете, плюют только в спину и мысленно… Встречая же – кланяются.