Яблонски открыл было рот, чтобы возразить Сигорду, объяснить ему разницу между предприимчивостью, то есть здоровым эгоизмом, на котором стоит весь бизнес, вся автономная жизнь человеческой личности, и бизнес-жлобством, от которого следует держаться как можно дальше… Но что толку объяснять, когда Сигорд, волчина, и так все давно прочувствовал на собственной шкуре и эту разницу сечет не многим хуже его, Яблонски; но он потому и спрятался в бизнесе за чужую спину, чтобы не испытывать те самые муки и угрызения, а с легкой душой спихнуть их на лидера, принимающего решения и всю тяжесть ответственности за них, от сумы и до тюрьмы, не говоря уже об этой самой совести.
– Какая совесть, Ян? Ты на рекламу посмотри и ее проводников и носителей. Ты прислушайся к тому, что говорит телевизор на темы мировой экономики, а особенно политики, что газеты пишут. Совесть – религия слабых.
– А что же тогда религия сильных? Деньги, да?
– Деньги – всего лишь навоз, гумус, на котором лучше и дружнее произрастает сила. Религия сильных – это… Это… – Сигорд крякнул и задумался на секунды. – Нашел! Сила – сама по себе религия, философский камень, ибо никто еще не получал ее в чистом виде, ни Александр Македонский, ни Цезарь, ни Джон Рокфеллер старший. Она есть – но ее не достичь по максимуму, всегда будет лигатура и вредные примеси. – Яблонски склонил голову набок и задержал на отлете руку с ключами.
– Что-то такое странное вы несете, Сигорд, вы уж извините, непонятное и не сказать, чтобы особенно умное.
– Не важно. Сила не нуждается в логике и уме, она не обязана быть понятной. Сила живет внутри нас и умирает там же.
– И при чем тут совесть?
– Вот и я говорю: при чем тут совесть, если есть сила? Ладно, куда-то мы не туда залезли, в какие-то доморощенные схоластические дебри. Лезь в мотор и езжай, а то видишь – на нас патрульные посматривают, думают, небось, что мы раскричались и вот-вот в ножи пойдем друг на друга.
– До завтра.
– И тебе того же.
– Молчи! Мне материнское сердце подсказывает, что он обманывает тебя!
– Мамочка! На этот раз оно ошиблось, ваше чуткое сердце. Хотел бы – давно бы уже обманул он меня. А вы оглянитесь вокруг: сколько всякого барахла нас теперь окружает? Мы себе и домработницу завели, и легковой автомобиль у нас имеется, и экономить до получки нам теперь не приходится… И, кстати говоря, на черный день есть, «гробовые» отложены – все это благодаря новым временам, то есть тому, что работаю с этим Сигордом. И то, что он гораздо больше моего имеет – ну вот никак меня не трогает, не задевает.
– Это оттого, что ты добрый и бескорыстный. И умный! Потому он за тебя и держится, что сам бы ничего не смог, а тебя можно эксплуатировать за гроши. Да, да, да!
– Мама, это не так. Он даже в уставный договор меня вписал, хотя я его совсем не просил об этом.
– И что тебе этот договор?
– А то, что моя доля в нем – сорок тысяч талеров с лишним. И то если считать по номиналу, а на деле – так и дороже стоит.
– Не такие уж и большие деньги – сорок тысяч.
– Что-что?
– Я к тому, что ты заслуживаешь большего; деньги, конечно, немалые, хотя и… Ну хорошо, пусть сорок. Где они?
– Там, в деле. А у меня документы, это подтверждающие.
– Что я и говорила: у тебя бумажка, а у него деньги.
– Мама. Вы можете сердиться, можете плакать, но я повторяю: дела – это дела, их веду я и прошу вас не пытаться вмешиваться. Меня устраивает нынешнее положение вещей, и я никогда никого не кусал в спину, не сделаю этого и впредь: Сигорд опирается на меня, я на него, – и так будет, пока один из нас не обманет. Это буду точно не я, и уверен, что не он. Закрыли тему, мамочка. Мы, кстати, опять при дополнительных доходах, посему хочу свозить вас к теплому океану на выходные, плюс пару дней я испросил за счет фирмы. Да не на наше побережье – на северные пляжи, в четырехзвездочный отель, очень спокойный, очень уютный. Вечное солнце, бриз, пальмы шелестят, волны плещут, воздух напоен кислородом… Вот билеты на самолет! Довольны ли мы?
– А-а-а-х, Янечек… За что мне судьба ниспослала такого замечательного сына! Дай платочек, я опять разнюнилась, но уже от радости…
После покупки акций «Южного побережья» прошел месяц вялого ожидания, за который мысль о том, что свободные деньги на счету превратились в «товар», что «деньги работают» (Сигорд считал это выражение пошлым, но сам вдруг применил его, с кривой улыбкой, правда), стала привычною, и Сигорд с Яблонски занимались тем, что окучивали вскопанные уже грядки – обслуживали имеющуюся клиентуру и вербовали новую. Но жарко следили за котировками. «Мы потеряли десять тысяч», – докладывал Яблонски устно и по телефону. «Отбились и пятерка в плюсе!», – а через два часа: «Опять по нолям… ребята говорят, что до весны активности никакой не будет». Сигорд кивал, соглашался рассеянно, однако ни на что другое переключаться не хотел. И вот настал день, это было в конце июля, когда Яблонски встретил его красный, весь взъерошенный, глаза его как обычно круглые, мигали под очками так часто, что мигание это можно было принять за нервный тик.