«Соберись, Аделин. Соберись.»
Она взяла пакет обеими руками.. Сердце застучало в горле. Медленно приподняла край и заглянула внутрь. Её вырвало. Она упала на колени, ухватилась за край тумбочки и зарыдала. Это был не просто страх — это был ужас, вплетённый в каждую клетку тела.
Попытка номер два.
«Будь сильной, Аделин. Боевая, как он говорил.»
Она снова поднялась. Подняла пакет и прижала к себе. Она решила, что просто похоронит его в этом пакете.
Она осторожно развернула бумагу и коснулась кожи — холодной, странной на ощупь. Слишком гладкой. Слишком искусственной. Её пальцы застыли. Она опустила пакет на пол и, дрожа, вытащила содержимое.
Манекен
Голова — всего лишь искусственная, тренировочная, с размазанной настоящей кровью. Настоящей. Липкой. Пропитавшей ткань и картон. Она закусила губу до боли. Челюсть затряслась.
«Зачем?»
Он сидел на лавочке за под окном. Привычно, буднично кормил голубей, бросая им крошки от отломанной булочки. Его спина была ровной, расслабленной. На секунду он показался ей безмятежным.
Она подошла, села рядом. Он не обернулся.
— Что это было за представление? — спросила она, с показной невозмутимостью, хотя голос дрожал.
Кристофер протянул ей булочку. Она не взяла.
— У него даже не было никаких знакомых в суде, — начал он. — Всё это... всё — лишь способ забрать тебя с собой. Он повернул к ней лицо. На губах появилась едва заметная усмешка.— Бедная, маленькая Аделин,каждый прохожий может тебя обмануть.
— Где Гейб? выдохнула она, внезапно, почти беззвучно. - Ты убил его?
Он покачал головой. Его взгляд скользнул в сторону. Она проследила за ним глазами. Двое мужчин, прислонившись к киоску, не скрывали, что наблюдают. Она не была одна. Никогда.
На его лице снова появилась эта кривая, почти ласковая усмешка.
— Там же, где всегда. Прячется на чердаке от плохих парней.
К ним подошёл ещё один человек. В руках у него были бинт и баночка с мазью.
— Спасибо, Филипп, — произнёс Кристофер спокойно.
Аделин взглянула в лицо подошедшему. Он был в том кафе. Он загел за ней следом, сидел за соседним столиком. Как же она могла не заметить...
Глупая. Наивная. Как Мария, верящая каждому, кто обещает унести её в лучшую жизнь.
— Ты ранил меня, — прошептала она.
Кристофер пожал плечами.
— У нас это было обоюдно, Аделин.
Пятый
Повозка мерно покачивалась, позвякивая в такт металлической сцепке. Колёса с хрустом перекатывались по гравийной дороге, оставляя за собой лёгкую пыль, которая клубилась в воздухе, ложась дымкой на придорожные травы.
Запах был сухим, острым — щекотал ноздри и будто шептал: лето ещё держится.
Аделин сидела, поджав ноги, укрытая коричневым пальто. Волосы сбились, прядь волос прилипла к щеке. Она не убирала её. Солнце пробивалось сквозь кроны, дробясь на золотые блики — то гладило лицо, то слепило глаза. Временами она поднимала взгляд: холмы в дымке, редкие домики, коровы у пастбища… Всё это пахло воспоминаниями. Детством. Свободой, которую уже не вернуть. Мужчина, сидевший впереди, был молчалив. Изредка он хмыкал, щёлкал языком, подгоняя лошадь. И это молчание — не холодное, не враждебное — было ей нужно. Как тишина в церкви. Как глоток воды, если долго бежал.
Вдруг, среди шелеста листвы, послышался голос. Женский. Протяжный. Он будто плыл сквозь деревья — неясный, зыбкий, почти сонный. — “Дееевке в ночь, выбирали жениха-а-а…” — пелось где-то слева, будто прямо из леса.
Аделин повернула голову, глядя на кучера. Его губы были сомкнуты.
Мужчина будто почувствовал её взгляд, хмыкнул:
— Местные цыгане. Кочуют и поют, — коротко сказал он, не оборачиваясь.
Песня продолжалась. Голос становился чуть ближе, чуть настойчивей, будто тень, скользящая по спине
. — “Другой — улыбчивый смельчак… Душа его — идёт во мрак…”
Аделин прислушалась, но голос затих. Лес сгустился. Ветви сомкнулись над дорогой, и солнце исчезло. Стало прохладно, воздух потяжелел, пахнуло мокрой хвоей и железом. Лошадь всхрапнула. Повозка чуть замедлилась. Она закуталась плотнее. Глубже вдохнула, будто вдыхая силу из этой тишины.
Перед глазами всплыло лицо Гейба — его неуверенная улыбка, рука, тянущаяся к ней за столиком в пекарне. В груди защемило.
«Ты хотя бы пыталась…» — будто сказал кто-то внутри. Она сжала зубы. Повозка резко повернула. Лес расступился. На пригорке стояла старая мельница с перекошенной крышей. Мост через ручей — узкий, деревянный, шаткий — скрипел под весом телеги. Вода под ним блестела, как расплавленное серебро.