— Мортоны, как я знаю, оплатили школу твоему сыну. Ведь почти двадцать лет ты была рядом. Твой мальчик — долгожданный. Поздний.
Кристофер повернул голову в сторону Аделин. Его голос остался спокойным, но в каждом слове сквозило лезвие:
— Как ты думаешь, Лиза… поможет ли эта школа твоему сыну… убежать от машины Филиппа?Ноги семилетнего мальчика. Против… Bugatti Type 57. Только сейчас Лиза подняла взгляд. Повисла ещё одна пауза — чуть длиннее, чем стоило бы. Но в ней не было страха. Скорее… достоинства.
И почему-то именно это вызвало у Аделин лёгкое чувство уважения.
Насколько же она им предана?
Голос Лизы прозвучал наконец — тихий, чуть охрипший, но ровный
— Утро начинается с того, что мисс Каролина даёт инструкции перед завтраком. Если инструкций нет, делаем то же, что вчера. Или по наитию. Главное — чтобы в доме было чисто, спокойно. Уютно.
Она подняла глаза. Взгляд был усталый, но прямой. — Просто чтобы всем было… комфортно.
Кристофер довольно кивнул. Он шагнул в сторону, подошёл к Филиппу и что-то коротко шепнул ему на ухо. Тот молча кивнул и вышел, не оборачиваясь.
— Хорошего отдыха, Филлип, — усмехнулся Кристофер ему вслед. Потом взглянул на Аделин. Улыбка на его лице была беззаботной — почти театральной, как будто сцена была окончена, и актёры могли разойтись. Лиза говорила медленно, монотонно, будто боялась, что если собьётся, то потеряет равновесие. Несколько раз в голосе проскальзывала горькая усмешка — не крик, не жалоба, а просто едва заметная складка в словах, когда она упоминала обитателей дома. Аделин слушала и кивала, будто запоминала, хотя разум её плавал, отказываясь всё это принимать по-настоящему.
Она до сих пор не понимала, какую цель преследует Кристофер.
Когда Кристофер, наконец, вышел в коридор, комната наполнилась паузой — и тишиной, в которой дыхание Лизы стало слышно. Она продвинулась ближе. Дрожащие пальцы легли на запястье Аделин. Её голос был совсем другим — неучёный, живой, больной:
— У него есть сын.
Пауза.
— Ему всего четыре. Всего четыре года. Он ещё жизни не видел. Прошу тебя… Он ничего плохого никому не сделал. Ничего.
Аделин не сразу поняла, о чём она. Но дыхание оборвалось само, как будто её в ту же секунду опрокинули в ледяную воду. Что-то в голосе Лизы — не паника, нет. Именно мольба. Прямая, страшная своей простотой.
Дверь в коридоре распахнулась. Кристофер подошёл к Лизе и предложил ей руку — аккуратно, как на балу.
— Прошу, мисс Филимон. Я отвезу вас домой.
Он слегка наклонился, заглядывая ей в лицо. Голос был почти ласковым:
— Всё будет как раньше. Просто с небольшими поправками.
И они ушли.
Она каждый день искала Кристоферу оправдания: Он наказывает её за побег. Логично. Он помогает Джозефу — но требует взамен. Компромисс. Он втягивает её в месть против другого преступника. Ничего нового в этом мире.
Она повторяла это, как заклинание. Ей было легче так — прятать глаза, делить реальность на «можно потерпеть» и «надо пережить». Но ребёнок — это была черта. Не серая, не расплывчатая, а чёткая. Страшная своей очевидностью. Она не была святой. Она знала, как выглядят сделки. Но участвовать в истории, где может пострадать маленький человек… нет.
Только не это. Даже виселица не стоила такой цены. Дети никогда не вызывали в ней нежности. Скорее — недоумение. Они были где-то на обочине её мира — чужие, лишённые значимости. Но жизнь ребёнка — это не вопрос симпатии. Это аксиома. Я не позволю.
— Там есть ребёнок? — спросила она, когда он привёз её в приличный отель.
Тот самый, где пахло лавандой в холле и работал старенький лифт с зеркалами в бронзовых рамках. Кристофер чуть заметно усмехнулся.
— Да, Аделин. Эти люди, представь себе плодятся.
Он снял перчатки, положил их на прикроватный столик. Но она не услышала в его голосе шутки. Она подошла ближе — неожиданно близко. Даже для неё. Рука сама легла на его запястье.
— Ты не тронешь ребёнка? — спросила тихо. Почти выдохом. Он моргнул. Кажется, удивился.
— Мне нет дела до детей.
Она хотела ему поверить. Но — не верила.
Следующие дни Аделин будто выключили. Она не пошла на занятия, не ела, не открывала дверь на стук Филиппа. Просто сидела в углу, в тени шкафа, вцепившись в колени.
Когда он пришёл, она не встала. Не поздоровалась. Когда он сказал её имя — она ударила чашку об пол. Потом тарелку. Потом швырнула графин в стену.
— Делай со мной что хочешь! — кричала она. — Я ненавижу Джозефа! И тебя тоже ненавижу!
Филиппа послала — грубо. Без эвфемизмов. Со стола слетели бумаги, книги, вазы, как листья — и осыпались на пол. Кристофер долго молчал, а потом резко схватил её за шиворот и подтянул к себе. Его рука поднялась — и зависла в воздухе. Пальцы дрогнули. Она смотрела прямо в его глаза. Без страха. Совсем.