— Делай что хочешь. Ребёнку навредить я не позволю.
Он выдохнул. Медленно. Закрыл глаза. Провёл руками по лицу, как будто стирал что-то.
— Пошли, — сказал только. Он вывел её из отеля. Молча. И всю дорогу она шла, будто вела себя к расстрелу. Она думала, где будет эта стена. Представляла пистолет. Вспоминала чердак церкви и засахаренную сливу. И лицо отца — странно расплывчатое, без черт. Он читал проповедь, а она думала о солнечном свете между досками. Они остановились у её старой квартиры.
Балкон с железной решёткой — тот самый, с которого она смотрела на площадь. На нём сейчас Лиза развешивала бельё. Аделин смотрела в окно машины. — Зачем мы здесь?
Кристофер не ответил. Он отбивал пальцами ровный ритм по рулю. Секунда. Другая. Третья. Пока она не задремала. Он ткнул её в плечо, и она резко проснулась.
— Смотри.
Мальчик с портфелем шёл по тротуару, перебирая шагами, как будто музыка играла в голове. Лиза вышла ему навстречу. Обняла. Забрала портфель. Прижала к себе и, улыбаясь, провела его в дом.
— Она просто живёт, — сказал Кристофер. — Под моим наблюдением. Она жива. И он тоже.
Аделин не отрывала взгляда от этой сцены. Всё внутри было напряжено, как струна.
— Это… что-то меняет? — спросила она. Голос был ровный, но тихий. Он повернулся к ней.
— Мне было бы проще убить её, — произнёс спокойно. — Тогда бы я точно знал, что она не пойдёт к Мортенам. Но она жива. И сын её жив.
Он помолчал. Потом спросил:
— За кого ты меня принимаешь, Дели?
Она не ответила. Потому что не знала.
Когда они вернулись в номер, Аделин не разулась, не сняла накидку. Просто села на край кровати, как на карниз, и уставилась на него исподлобья. Молча. В её взгляде не было истерики. Только усталость. Кристофер выдохнул сквозь зубы. Тихо, почти как стон. Налил себе воды из графина — горло качнулось, ключица обозначилась под воротом рубашки. Он хрипло усмехнулся, сделал глоток и, не оглядываясь, поставил стакан на стол. Руки его легли на край стола, ладони упёрлись крепко — и ткань белой рубашки натянулась на плечах, подчёркивая линии под кожей, как у зверя, готового либо напасть, либо рухнуть.
— Я стараюсь быть тебе другом, — сказал он. — Но ты всё время тянешь из меня верёвки.
Голос был ровный, но будто натянутый, как струна перед срывом. Аделин не ответила сразу. Она провела рукой по покрывалу и только потом — мягко, без давления:
— Расскажи мне. Я хочу понять.
— Нет. - Кристофер медленно выпрямился. Развернулся. — Ты хочешь не понять, Дели.
Он подошёл ближе, остановился в полуметре.
— Ты хочешь убедиться, что не участвуешь ни в чём, от чего потом твоя совесть начнёт тебя жрать. Он прищурился.
— Это не про понимание. Это про твой будущий сон. Спокойный или нет.
В комнате стояла тишина. С улицы доносился лай далёкой собаки и чирканье каблуков по мостовой. Аделин не сводила с него глаз. Она не спорила. Потому что да. Он угадал.
Кристофер поставил ногу на стул, достал из внутреннего кармана сигареты. Щёлкнул зажигалкой — короткое пламя, отражённое в его зрачках, мигнуло и исчезло. Он глубоко затянулся. Комната наполнилась плотным запахом табака — сухого, с примесью бересты и гвоздики. Сигареты были не дешёвые.
— Ну, — выдохнул он, глядя в дым, — я сам выбрал себе партнёра. Что уж теперь возмущаться.
Аделин чуть вскинула брови. — Так мы партнёры?
Он выпустил кольцо дыма. Оно поплыло вверх, дрожащее, распадающееся. Он смотрел на неё из-под полуопущенных век. Но на этот раз — по-настоящему. Взгляд был тёплый. Не лукавый. Не прицельный.Просто — человеческий.
— Он лишил меня отца, — сказал Кристофер.
Голос стал тише. — И сестры.
Она поняла, о ком речь. — Так это… — начала было, вспоминая разговор в машине. Тогда она не уловила всего.
Кристофер сел. Прислонился плечом к спинке кресла. Сигарета тлела между пальцами.
— В один день в мой дом постучали, — начал он. — Я был тогда во Франции. Готовился к поступлению. Второе высшее. Адвокатура. Хотел привести девушку домой. Познакомить с родителями.
Аделин молча слушала. Но на секунду отвлеклась — машинально представила, какая девушка могла бы ему подойти. Высокая? Спокойная? Или такая, как она — только из другого общества?
— Мне позвонила мать, — продолжил он, и голос стал суше.
— Я ничего не понял. Только вой. Потом дворецкий. Говорил вроде чётко, но толку не было. Я выехал сразу.
Он замолчал. Сигарета догорала.
— Возле дома стоял гроб, — сказал он наконец. — Хлипкий. Древесный. Будто собранный из забора. Аделин затаила дыхание. — А в нём… мой отец. Присланный почтой.