Он поднял на неё глаза.
— С простреленной башкой.
Сигарета догорела до фильтра. Он не заметил.В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь шумом улицы за окном.
— Я… даже не знаю, что сказать, — прошептала она. Слова «мне жаль» повисли где-то между губами, но не сорвались. Она приподнялась чуть, будто хотела встать, но остановилась. Не подошла — просто села ближе, на границу света от лампы, чтобы видеть его лицо чётче.
— Его никак не наказали? — спросила она.
Кристофер хмыкнул, без радости. Остаток сигареты с хрустом упал в пепельницу. Он подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Город снаружи дрожал в ржаво-золотых огнях. Где-то внизу кто-то смеялся, лаяла собака.
— Представь, — начал он, — закудалый городишко. Далеко. Война закончилась. Мужчины вернулись домой. Работы нет. Каменные улицы, кирпичная пыль. Подростки с ножами в карманах. Хулиганы. Власть — гнилая, продавшаяся, насквозь. Полиция только на бумаге.
Он поднял руки, как в театре — медленно, почти издевательски.
— И вот появляется он.
Кристофер шагнул вглубь комнаты. Его голос стал насыщеннее, но не громче.
— Мужчина, который, как будто по мановению свыше, открывает главный источник дохода этого городка — заброшенные шахты. Не просто открывает. Он сам в них лезет. Сам месит грязь.Мазоли в кровь.
Он остановился, прислонился к стене плечом. Тень легла на его лицо.
— И вот уже к нему тянутся все бездельники, алкаши и работяги.Он — не просто рабочий. Он становится голосом этих людей. Их спиной. Их флагом.
Он чуть наклонился, смотря на Аделин через полуприкрытые веки. — Он — их профсоюз, их вера, их хозяин. Он строит стену между шахтёрами и всем остальным миром. Особенно — между ними и властью. Коррупционной, ленивой, жирной.
Кристофер отвёл взгляд. Вдохнул носом, будто втянул запах сырой земли.
— Он стал королём этого дерьмового городка. Потому что… таких, как он, — грязных, озлобленных, с пустыми глазами — было больше, чем нас. Нас — тех, кто воспитывался в нормальных семьях. Кто умел есть с ножом и вилкой. Кто верил в правила.
Он выпрямился, снова подошёл к ней.
— Его нельзя наказать по другому, Аделин.
Последние слова прозвучали особенно горестно. Как разочарование в мире, в людях, в самóм понятии справедливости. Аделин словно щёлкнуло изнутри.
Она резко поднялась. Даже не подумала — просто встала, подошла. Кто, если не она, знает, что значит власть, которой верят? Лидер, который далёк от святости, но всё же ведёт. Образ отца всплыл, как из пепла: лицо без черт, тело в сутане, руки — вознесённые вверх. И прихожане, поднимающиеся с мест, хлопающие, внимающие — не богу, а пастырю. Поклон не небесам, а человеку, стоящему у алтаря. Она сделала шаг — и положила руку на плечо Кристофера. Он не отдёрнулся.Но его тело тут же напряглось — будто струна натянулась между ключицами. Мышцы плеча сжались под её пальцами. Что то образовалось между ними двумя.Очень тихое. Очень ненадёжное. Но всё-таки — живое.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов