Внезапно тишину разрезал приближающийся цокот лошадиных копыт и скрип деревянных осей. Оба обернулись. По дороге неспешно ехала телега, гружённая дровами. Старый конь тяжело переступал копытами. Повозку вёл мужчина в потертом сюртуке и шляпе, глубоко надвинутой на лоб. Его руки были жилистыми, загрубевшими от топора, а лицо — усталым, но открытым.
— Добрый вечер, — кивнул он, окинув взглядом дымящийся пикап. — Проблемы?
— Просто перегрелась, — ответил Кристофер, вдруг став почти рассеянно-дружелюбным. Он даже чуть улыбнулся. — Вы, случайно, не едете в сторону поместья Мортен?
— А как же. Дрова туда везу.
Кристофер взглянул на Эмму:
— Ты поедешь с ним.
Она открыла рот, чтобы возразить, но наткнулась на его спокойный, властный взгляд — без угрозы, но с ясным намёком: не смей спорить.
Кристофер обернулся к вознице, и в тот же миг спрятал татуированную руку в карман пальто, почти машинально. Жест вышел элегантным, будто просто от холода.
— Проводите даму до особняка. Её там уже ждут.
— Конечно, конечно, — добродушно кивнул мужчина и, повернувшись к Эмме, протянул руку помочь взобраться в повозку.
Кристофер оставался безукоризненно вежливым. Голос его звучал мягко, манеры были безупречны. Он даже поправил её воротник, будто заботливо, почти по-отечески.
Аделин, не оборачиваясь, уселась на грубые мешки с дровами. Её пальцы невольно сжались на подоле пальто — в груди теснилось что-то похожее на тревогу, подступающее к горлу.
Кристофер остался позади — стоял у машины, будто никуда не спешил, как будто всё происходящее было для него лишь игрой, тщательно разложенной по ходам.
Последнее, что она услышала сквозь ритмичный цокот копыт и потрескивание повозки:
— Не забудь в пятницу позвонить отцу.
Слова прозвучали почти буднично — как напоминание, которое мог бы сказать заботливый муж или старший брат. Но холодок пробежал по спине. Она знала: в этой фразе не было ни заботы, ни родства. Только контроль. И предупреждение.
Второй
1925.
Она часто вспоминала тот день.
Вечер, как ей тогда показалось, опустился на город раньше обычного — с той особой мягкой серостью, которая предвещает перемены.
В баре было шумно, но людей — немного. В воздухе висел запах табака, дешёвого лака для волос и чего-то сладкого, будто оставшегося от чужих объятий.
Аделин стояла у края стойки, крепче сжимая поднос. Её подруга, Мария, не унималась — толкала её локтем и шептала в ухо:
— Смотри, смотри, он уже захлёбывается остатками пены.
Парень за стойкой действительно торопливо допивал бокал, будто надеялся, что за этим последует продолжение — или хотя бы повод.
— Надо принести ему новый, или уже пожалей беднягу — дай ему свой номер, — фыркнула Мария, весело тыкая Аделин в плечо. — Он точно не уйдёт, пока ты не улыбнёшься ему хоть раз.
Аделин тогда улыбнулась. В ответ или наперекор — она уже не знала. Только помнила: всё было иначе. Легче. Теплее. Простой вечер в простом баре — и ещё никто не знал, как быстро простые вещи превращаются в прошлое.
— Аделин! — суровый голос Джоэла перекрыл их смех. — Тебя к телефону.
— Кто? — уточнила она, с надеждой, что это очередной ухажёр, способный оплатить хотя бы часть её счетов.
— Не знаю. Мужчина. Не представился.
Мария хитро подмигнула и, взяв поднос с пивом, унесла его к очередному бедолаге, который безуспешно ловил взгляды молодых официанток.
Аделин поправила платье, разгладила фартук, убрала волосы в тугой хвост — будто ей предстояла личная встреча, а не обычный телефонный разговор. Подошла к телефонной будке в углу зала, прижалась к дверце и прикрыла ладонью отсек трубки, чтобы заглушить шум.
— Алло? — произнесла она спокойным, почти ленивым голосом.
В трубке повисла короткая, но ощутимая пауза.
— Я разговариваю с Аделин?
— Да, это я, — ответила она с лёгкой улыбкой. Уже представила: молодой человек на том конце провода, волнуясь, теребит волосы или кусает губу.
«Очередной», — пронеслось в голове. — «Возможно, сегодня поем что-то получше».
— Меня зовут Кристофер. Возможно, вам знакома моя фамилия... Делакруа.
Он произнёс её почти певуче, с интонацией, как будто не сообщал, а предупреждал.
Улыбка Аделин замерла. Имя показалось знакомым, но она не сразу могла сказать почему. Где-то в груди сжалось — как от предчувствия.
— Прошу прощения... мы знакомы?
Снова пауза. Но теперь — тяжёлая, наполненная.