Павел Меркулов, немножко знающий местность, определил, что людей везут в направлении города Шимск. Приехали в Шимск. Этот небольшой город был выжжен дотла. На месте деревянных домов торчали отдельные дымоходы. Лежали груды щебня и золы. Валялись обугленные бревна, шифер, железо и черепки.
Лагерь для военнопленных был разбит на окраине сгоревшего города, на пустыре. Пустырь площадью около 10 гектаров был обнесен тремя рядами колючей проволоки. На всей территории стояла единственная постройка – тесовая будка с двумя русскими полевыми кухнями. На лошади туда привозили воду, кипятили ее, кидали в нее какую-то траву из бумажных мешков. Русским поварам траву не доверяли, немцы сами кидали ее. Этот травяной навар давали один раз в сутки военнопленным, со 100-граммовым кусочком хлеба. Лагерь немцы называли пересыльным. Отсюда, по-видимому, военнопленные партиями отправлялись в другие лагеря. Автомашина, везшая Меркулова и его товарищей, подошла к воротам, искусно сделанным из жердей и колючей проволоки. Все были тщательно пересчитаны сдающим фельдфебелем и принимающим унтер-офицером, а затем по команде "Русь, шнель" вошли, как выразился Темляков, в "дом отдыха" за колючую проволоку. Лагерь охранялся патрулями с собаками. На всех четырех углах были вышки до 3 метров, на которых стояли пулеметы.
Истощенные военнопленные отдельными группами сидели и лежали. На всей территории не было ни одного дерева и кустарника. Войдя в лагерь, выбрав место посуше, всей группой разместились, подостлав плащ-палатки. Один Журавлев, чувствуя неприязнь товарищей, отправился по лагерю якобы в поисках земляков, но, скорее всего, – скрыться от мести товарищей.
В четыре часа в лагерь стали входить большие и маленькие партии военнопленных. Территория, как улей, наполнялась народом. К пяти часам собрались почти все, было объявлено становиться в очередь за получением обеда – кружки горячего чая (воды) и кусочка хлеба. К двум кухням выстроилась двойная очередь. В лагерь вошла большая группа немецких и венгерских солдат. Немцы щелкали фотоаппаратами, мадьяры, следуя вдоль выстроившейся очереди, всех подряд избивали длинными резиновыми палками. В первый день плена резиновая палка погладила спины Меркулова, Темлякова и Шишкина. Немцы подбадривали мадьяр, которые с большой охотой избивали беззащитных изнуренных людей.
Морозов, Меркулов, Темляков и Шишкин решили держаться вместе при любых обстоятельствах. Остальные после получения обеда разошлись и расположились в разных местах. Ребята, держась друг друга, обошли весь лагерь в поисках знакомых и, не найдя никого, расположились, выбрав удобный кусочек грязной земли, истоптанной ботинками русских мужиков и парней.
В вещевых мешках у всех были сухари, порошок горохового супа, мука и даже сало. Хорошо, что немцы побрезговали, не захотели рыться в грязных вещевых мешках. Они даже никого не обыскали. Меркулов говорил друзьям: «Настолько они уверены в своей победе, силе и мощи своей армии. Они считают себя не только победителями России, но и всего мира». «Скоро русский народ научит их бдительности», – вставил Морозов. «Жаль, что за весь период бродячей жизни мы не могли вооружиться пистолетами. С пистолетами можно было бы легко сбежать, при этом увести с собой немецких конвоиров». «Здорово мы с тобой повоевали, поэтому и не нашли», – сострил Темляков.
К ним подошел мальчик лет 14-ти, в грязных замазанных брюках, когда-то приличных, в одной рубашке. Рубашка, по-видимому, раньше была белой. На ногах были надеты пропитанные грязью тапочки, при каждом шаге они далеко отходили от пяток. Мальчик был настолько худ, что, казалось, сквозь его кожу можно было рассмотреть не только ребра, но и внутренности. Он внимательно всматривался в лица, а затем проговорил: «Новенькие».
Морозов, осмотрев мальчишку с ног до головы, ответил ему: «Да! Новенькие!» Спросил: «Откуда будешь, малец?!» «Из Ленинграда!» – ответил мальчик и сел на грязную землю. Как будто он только этого вопроса и ждал для того, чтобы сесть. «Сволочи, – с возмущением сказал Шишкин. – Даже маленьких, и тех забирают в лагерь! Как ты попал к немцам, ведь Ленинград ими не взят?»
Мальчик внимательно посмотрел на Шишкина не по возрасту серьезным, задумчивым взглядом больших серых глаз и скороговоркой стал говорить слова, по-видимому, уже много раз им сказанные, как бы боясь, что собеседник до конца их не выслушает: «Меня зовут Гришей. Немцы здесь прозвали Шталиным, а военнопленные кличут Гришка Сталин. Родился в Ленинграде, там до сих пор живут мои мама, дедушка, бабушка и две маленькие сестренки: Оля, семь лет, и Надя, девять лет».