На шум вышел офицер, руководивший работами по оборудованию лагеря. Отдал винтовку храброму солдату и с хвальбой отпустил его восвояси.
Часовой был глубоко возмущен: «За что пристрелил? Негодяй». «Выстрелил он за то, что его брата русские под Ленинградом раненого взяли в плен», – как бы между прочим сказал, глядя в сторону часового, врач Иван Иванович, подошедший к тяжело раненому Ивану Кутузову.
Оказывается, есть еще и среди немцев очень редкие, но честные люди. Иван Иванович – длинный, сухой, слегка сгорбленный мужчина, с пожелтевшим лицом и седыми висками. Одет был в гражданский непонятного от грязи цвета костюм и короткий зимний пиджак. Не расставался он с набитой неизвестно чем санитарной брезентовой сумкой с красным крестом посередине и Библией, которую он носил все время в руках. На правый рукав пиджака была нашита белая повязка с красным крестом. Обследовав тяжелораненого, он сказал: «Нужна срочная операция. Можно было бы сохранить жизнь. В условиях лагеря сделать ничего нельзя. Нет ни медицинских инструментов, ни медикаментов».
Затем, как-то неловко махнув рукой, с отчаянием проговорил: «Да хотя бы было и то, и другое, ему ведь нужны санитарные условия, питание, тепло, уход, а у нас здоровые умирают пачками».
Тяжелораненого Кутузова перенесли в барак и положили на солому с копошившимися в ней тысячами вшей разной величины.
Тридцатилетний русский крестьянин, оставивший дома шестерых детей, старуху-мать и жену, сжимая от боли челюсти, не произнося ни одного стона, равнодушно смотрел на подходящих и отходящих от него русских и немцев, желающих взглянуть на жертву. Медленно, капля за каплей сочилась кровь из его раны. Никакой помощи ему нельзя было оказать. Он постепенно истекал кровью. Вернувшимся с работы односельчанам он давал наказы: «Если вернетесь, не забывайте мою семью».
Вряд ли кому из них выпадет счастье переступить порог родного дома. Их ждет та же участь, что и тебя. Если тебя сразила пуля палача, то их ждут голод, холод и изнурительная тяжелая смерть.
Иван Кутузов после ранения жил четыре часа. Вечером с тремя принесенными с работы парнями, убитыми якобы при побеге, был брошен в приготовленную за день похоронной командой глубокую яму. Вечная память им!
Это были первые жертвы лагеря смерти. Они угнетающе действовали на живых, но уже обреченных на гибель людей.
Вечером на арене снова появился Петр Корчагин, но это уже был не вчерашний Корчагин, смелый и решительный. Он держал в руках березовую палку, однако не для битья людей, а сам на нее опирался как на костыль, так как у него сильно кружилась голова. После ужина явилась в лагерь в полном составе вся свита: немецкий офицер, переводчик и два русских предателя Петр и Иван. Они прошли посередине барака. Немец поспешил обратно, а русские предатели разошлись по своим конурам.
Корчагин и его приспешники поняли, что эта на первый взгляд послушная, изнуренная, обреченная на смерть масса людей способна в любой момент уничтожить их. Немцы же плохие защитники. Когда переводчик Выхос вторично доложил офицеру о покушении на русского коменданта, тот цинично ответил: «Этого следовало ожидать. Надо подобрать другого коменданта».
На следующее утро повторилось то же, то есть построение в строй, подсчет. Врач доложил: умерло семь человек, больных – 27. Офицер сказал: «Хорошо». Велел по просьбе переводчика выйти из строя трем татарам. Они были назначены на заготовку мяса для лагеря. Дохлых испанских лошадей надо было подбирать, их валялось десятки.
Татары немедленно приступили к работе. Они таскали в лагерь туши на больной, еле державшейся на ногах чалой лошади. Удавалось привозить по две-три туши в день. Во время снятия кожи и разделки из барака выходили больные. Они еле передвигались, грязные, закопченные. Собирали протухшие кишки, сгустки крови, все это немытым варили на кострах. Сытые, выхоленные немецкие солдаты и офицеры с фотоаппаратами ходили вокруг лагеря, фотографировали. На третий день работы концлагеря кухня с объемистыми котлами вступила в эксплуатацию. К приходу с работы людей был сварен вкусно пахнущий суп из конины и неочищенной перемороженной картошки. При входе за колючую проволоку люди вставали в очередь к кухонному сараю, затем к повару с черпаком и просили налить погуще.
Повар Хайруллин Галимбай, или Гришка, в первый день отпуска пищи многим наливал полпорции, а требовавшим свое людям ударял по голове увесистым железным черпаком. Участвовавший при раздаче офицер в знак поощрения кивал ему головой и говорил: «Гут, гут». Вторым поваром был москвич Мельников Митя, невысокий паренек с черными, цвета смородины глазами, иссиня темной кожей, широким скуластым лицом. С первого дня люди становились в очередь к нему, присутствовавший офицер нахально заставлял вставать к Хайруллину.