«Да, – глухо сказал Виктор, – но мне кажется, что меня не расстреляют. До вашего прихода комендант Иван Тимин и переводчик Юзеф Выхос говорили, что немцы помилуют, то есть сохранят жизнь. Им говорил комендант Вернер».
Степан с глубоким вздохом сказал: «Не верь их брехне. Если хочешь жить, беги».
В это время раздался елейный голос русского коменданта Тимина Ивана. «Виктор, где ты?» Виктор, не откликаясь, пошел ему навстречу. Тимин протянул ему котелок, сделанный из 120-миллиметровой гильзы и наполненный до верха похлебкой, сваренной из неочищенной мелкой мерзлой картошки и мяса дохлой лошади.
Тимин Иван отдал похлебку и трижды перекрестил не то похлебку, не то Виктора. К ним подошел Аристов Степан и деловито сказал: «Что, комендант, живого отпеваешь».
Комендант еще раз перекрестился и елейным голосом проговорил: «Комендант лагеря Вернер велел проявить заботу о нем. В последние часы жизни даже пираты исполняли иногда последние желания».
«Ты вместо последнего желания решил вести наблюдение, не исчез бы смертник», – сказал Степан.
Каширин вздрогнул всем телом. Тимин Иван признался: «Да, комендант приказал мне следить за каждым шагом Виктора, а в случае его исчезновения грозился послать на дорогу».
«Эх, ты, елейная и господняя душа, – сказал Степан. – Ради тебя много уже людей пасутся на том свете, на райских лугах Господа Бога. Никуда от тебя и эта душа не уйдет». Показал пальцем на Виктора. «Кругом колючая проволока, часовые с автоматами и винтовками. Убежать нет шансов. Держу пари на пачку папирос или на твое Евангелие, ты выиграл».
Тимин плюнул, перекрестился, что-то пробурчал про Бога и легким рысьим шагом ушел в свою келью.
Каширин с аппетитом ел похлебку. К нему подошел Вася Пономарев, высокий сильный парень. Держался всегда опрятно, брился и умывался. Немецкие конвоиры на работе смотрели с завистью на его стройную фигуру с природной выправкой. Бледное симпатичное лицо, кудрявые льняного цвета волосы и голубые выразительные глаза даже немок, смотревших на военнопленных как на скот, заставляли оборачиваться и пожирать взглядом.
Вася хлопнул Виктора по плечу и с хрипотой в голосе проговорил: «Послушай меня, Виктор, как друга. Тебе надо бежать немедленно».
Слова его отрывисто срывались, он еле держался на ногах. В глазах его появился блеск какой-то особой голубизны. Впалые щеки горели бледно-розовым румянцем. Он протянул Каширину завернутый в тряпку ржавый немецкий штык. «Бери, ты здоровый, можешь убежать, он тебе пригодится. Коли этим штыком немцев и русских предателей. Мне он больше не потребуется. Я в возрасте 23 года умираю, не успев сделать ничего хорошего ни для семьи, ни для Родины». Он положил штык на колени Каширина и, покачиваясь, ушел в свой угол на нары.
Каширин держал в руках ржавый штык и растеряно смотрел на людей, окруживших его плотным кольцом. Иван Тимин стоял сзади и наблюдал за всем происходящим. Затем он взял штык из рук Каширина и отнес его в свою келью.
Сидевший недалеко от Каширина Саша Морозов произнес: «Ну, братцы, сейчас пойдет докладывать по инстанции».
Через час в лагере появился комендант Вернер со своим помощником и двумя конвоирами. Иван Тимин крикнул: «Выходи строиться в коридор барака». Люди встали в строй в три длинные шеренги. При бледном электрическом свете лица людей были слабо видны, но они были хмурыми, глаза сверкали ненавистью. Комендант крутил в руках ржавый штык и кричал визгливым голосом. Переводчик Юзеф Выхос юлил перед комендантом, переводил: «Чей штык, где его взяли. Пронос любого оружия в лагерь – расстрел. Это объявлено в правилах внутреннего распорядка лагеря».
Затем Вернер посмотрел на Тимина, дал ему понять – показывай виновного. Тимин обошел весь строй, заглядывая в каждое лицо, и сказал: «Его здесь нет».
Вернер не сказал, а прорычал: «Немедленно найти!»
Врач Иван Иванович скрылся на минуту и, выходя, тихо доложил: «Он мертв». Переводчик и комендант не поверили, быстро скрылись и мгновенно вернулись из-за тесовой перегородки и громогласно объявили: «Виновник построения Вася Пономарев умер».
Все невольно потянулись к пилоткам. Как магнитом стянуло со всех голов головные уборы. Даже немцы, комендант, его помощник и конвоиры на мгновение сняли.
Первым спохватился комендант Вернер, он тут же надел и визгливо закричал: «Надеть головные уборы!»