Разговор продолжался долго. Сатанеску молчал и слушал болтовню пьяных офицеров, которые через год думали покорить весь мир, а своего фюрера поставить единым земным богом.
Сатанеску, ссылаясь на необходимость срочной работы, отделался от назойливых офицеров и ушел в свой угол на мельницу.
Меркулов с работы возвращался поздно. Находил он своих друзей и, поговорив о разном, шел в келью, где жил врач и русский комендант. Иван Тимин юлил перед Меркуловым. Старался угодить во всем. Павел с ним говорил изредка, отвечая на вопросы официальным тоном.
В отсутствии Тимина велись душевные разговоры с врачом Иваном Ивановичем. Он обслуживал не только лагерь военнопленных, но и население. Медикаментов никто не давал, покупать было не на что. Работа большей частью сводилась не к оказанию медицинской помощи, а к раздаче советов.
В присутствии Тимина Павел избегал разговоров, раздевался, ложился на кровать, накрывался жестким байковым одеялом, прикидывался спящим. Иван Иванович раскрывал Библию, надевал очки. Тимин Иван садился поудобнее напротив него, и начиналось чтение замысловатых библейских фраз и их расшифровка. Долго они спорили над каждой фразой. Один говорил, что ее понимать надо так, другой возражал и придумывал свое. Иногда чтение и споры затягивались до второй половины ночи. У Тимина невольно раскрывался рот. Он его крестил, шептал "Господи", ложился одетым и тут же засыпал. Иван Иванович закрывал Библию, ложился, долго ворочался, шепча молитвы.
Вечером в день расстрела Виктора Каширина все трое в комнату вошли вместе. Павел сел на кровать, не раздеваясь, Тимин Иван и врач Иван Иванович сели на свои места к деревянному столику друг напротив друга и молчали. В комнату вошел переводчик Юзеф Выхос. Он попросил Ивана Ивановича сделать тщательный осмотр и оказать помощь.
Иван Иванович с ловкостью профессионала снял бинт, скрутил его в клубок. Правая сторона лица Юзефа Выхоса сильно опухла. Рот был перекошен. Иван Иванович осмотрел и задумчиво сказал: «Здорово тебе кто-то отвесил. Хорошо, что чей-то тяжелый кулак миновал виска. Могло быть и хуже».
Выхос еле шевелил непослушной нижней челюстью. Иван Иванович одной рукой ухватился за нее, другой поддержал с противоположной стороны голову и сильным рывком поставил шарниры на место. Слышен был только глухой хруст. Юзеф Выхос взревел, как кабан под ножом.
«Все, все, – успокаивающе сказал Иван Иванович. – У вас вывих челюсти. Счастлив, если нет трещины».
«Удачный удар, – снова сказал врач. – Чуть выше висок, ниже могли бы повылетать зубы, а этот словно по заказу в самые шарниры челюстей».
Иван Тимин словно от наркотиков очнулся. Сделал большие глаза и раскрыл рот, в полном недоумении проговорил: «Разве тебя ударили, а не сам упал?» Выхос мотнул головой в знак согласия. «Тогда почему ты не скажешь об этом немецкому коменданту?»
Выхос молчал, как бы не находя ответа, затем ответил: «На кого прикажете жаловаться. На первого, кто попадется на глаза?» «Но ты же знаешь, кто тебя», – с горечью сказал Иван Тимин.
Выхос вместо ответа сказал: «А, в самом деле, легче стало, вся боль прошла и, кажется, челюсть стала без боли подниматься и опускаться. Вам советую, господин русский комендант, не горячиться. В этих случаях надо быть выдержанным. Я примерно знаю, кто меня ударил. Если бы я признался Вернеру о том, что меня избили, и показал кто, во-первых, неизвестно, как бы он отнесся к этому известию. Возможно, сказал бы, что удар в челюсть удачный, надо мной насмеялся, что ищу защиты. Во-вторых, мог бы виновного сразу наказать, всыпать 20 или 50 розг. Что думаешь, было бы дальше, из-за каждого угла жди удара. Если даже под горячую руку расстреляли. Ты плохо знаешь жизнь в лагере. Люди начали сплачиваться, оказывать друг другу помощь. Тогда каждый день жди мщения. Тактику своей работы нам тоже надо менять. Открытая вражда к людям создает врагов против нас».
«На твоем месте я бы доложил все-таки коменданту Вернеру. Там в поле трава не расти», – сказал Тимин Иван. Обращаясь к врачу Ивану Ивановичу, спросил: «Как ты думаешь, доктор?» Иван Иванович, не задумываясь над ответом, сказал: «По библейски так. Если ударили тебя по одной щеке, подставляй другую, сдачи не давай». «Надолго ли тебя хватит, если все будут ударять по щекам, да еще с такой силой», – со злобой проговорил Тимин.
Врач сменил тему разговора. Он сказал, медленно растягивая слова: «Чувствует ли сердце матери Виктора Каширина, что ее сын лежит расстрелянный в братской могиле?»
«Чувствует, чувствует, – вмешался Тимин Иван и перекрестился. – Ангелы давно душе его матери сообщили о смерти сына. Она ощущает все это тяжестью всего тела».