В лагерь шли с каким-то облегчением, вздыхали. Каждый думал: на сегодня пронесло, а завтра будь, что будет. При любых условиях жить на свете хочется. Всем хотелось пережить войну и возвратиться домой к семье.
Весеннее солнце стояло высоко в зените и по-летнему припекало. После этого пережитого дня Хайруллин Изъят два дня сидел в темном углу барака, не показываясь никому на глаза. На вопросы любопытных военнопленных отвечать отказался. Расстрел Алиева и Абдурахманова произвел на него большое впечатление. Минуты стояния на краю могилы показались ему вечностью.
Ахмед и Мухаммед оказались менее впечатлительными. Они оба, перебивая друг друга, рассказывали по десятку раз о расстреле со всеми подробностями. В конце своего короткого рассказа говорили: «Погибли очень глупо».
После этого случая все трое в строй стали вставать в голову колонны. Привыкший к ним комендант под воздействием переводчика Выхоса всех троих направлял работать на немецкую кухню вместо расстрелянных.
Спустя неделю после расстрела днем в лагере после ночной смены находились Темляков Павел и Меркулов Павел. Изъят носил воду на кухню в лагерь, а Ахмед и Мухаммед – на немецкую кухню.
У колодца появился комендант Кельбах и приказал всем следовать за ним в лагерь. В лагере к ним присоединились Темляков и Меркулов. Их посадили в кузов автомашины и в сопровождении немецких автоматчиков повезли в направлении Новгорода. Ехали на трофейной русской полуторке. Шофера немцы называли "Мусье". Шофер 45-лет лет, здоровяк с добродушной физиономией, без акцента говорил по-немецки. Перекинулся с Темляковым несколькими фразами на чисто русском языке.
В кабине машины сидел шеф полевой жандармерии. Машина шла с небольшой скоростью, подпрыгивая на неровностях каменного настила.
В пригороде Новгорода, не доезжая 2,5-3 километров до земляного вала, круто повернули в деревню, расположенную в стороне от шоссе на 1,5-2 километра. В деревню машина по проселочной дороге не пошла, а свернула в сторону. Остановились в 500 метрах от деревни и в 200 метрах от небольшого перелеска. Военнопленных высадили, оставили двух автоматчиков для охраны. Автомашина развернулась и снова вышла на проселочную дорогу. Тарахтя, скрылась на узкой деревенской улице за первыми домами. Меркулов спросил у немецкого солдата-автоматчика, для чего их привезли сюда.
Немец криво улыбнулся, на баварском наречии выдавил с неохотой: «Через час сами увидите, а сейчас за работу». Он перекинул автомат в походное положение за спину, взял у Павла лопату, разметил ширину и длину ямы, сказал: «Русь, вайда шнель» – показал на троих: Изъята, Ахмета и Мухаммеда. Меркулову сказал: «А вы будете сменять».
Резво в три лопаты был снят дерновый слой луговой почвы. Яма быстро углублялась. Супесчаный грунт с прослойками песка легко копался железной лопатой. Изъята, Ахмета и Мухаммеда, выкопавших яму глубиной в полметра, сменили Меркулов и Темляков. У обоих от переживаний во рту было сухо. Перепуганные до основания Ахмед и Мухаммед утверждали, что на сей раз яму копают для себя. Их привезли, чтобы казнить для развлечения немцев. Изъят молчал. Темляков повторял одну и ту же фразу в сотый раз: «Нас не расстреляют, потому что не за что».
Из деревни показалась группа солдат. Шли они очень медленно. Все время молчавший Изъят гортанно заговорил: «Ведут сгорбленную старуху».
Старуха, опираясь на палку, шла, еле передвигая ноги. Через каждые сделанные пять-шесть шагов оглядывалась на деревню и крестилась. Ее окружали семь здоровенных эсэсовцев, держа наготове автоматы. Подвели ее к копаемой яме. Она, не дожидаясь приглашения, села на землю. Сидела она как привидение, обхватив тощими сухими руками острые худые колени. Беззубым ртом шептала незнакомые слова. Тусклые старческие глаза были обращены к горизонту. Затем в глазах ее появился какой-то блеск, зрачки заискрились. Она громко проговорила, не поворачивая головы: «Для меня, внучки, копаете яму?»
«Не знаю, бабка, – ответил Темляков. – Может быть, для тебя, а может быть, и для себя».
Старуха дрогнувшим голосом ответила: «Для меня, для меня, вещует мое сердце». «Брось, бабка, ныть», – вмешался в разговор Меркулов. «Немного сотни лет не дожила, а еще хнычет», – поддержал Темляков.
Бабка уже без хныканья ответила: «Восемьдесят два года прожила, а умирать не хочется, ох как не хочется. Главное – от рук этих иродов и антихристов рода человеческого».