Весна входила в свои права, солнце днем грело по-летнему, плавило снег на полях и лесных полянах, но в лесу он лежал целый, почти не тронутый.
Снежная обледеневшая дорога поднялась высоко над осевшим снегом. Местами на ней появились провалы от лошадиных копыт и солдатских сапог.
Шли колоннами в четыре шеренги. Ночными и утренними заморозками дорогу укрепляло, и она становилась сплошь ледяной, к середине дня на ней появлялись лужи, а местами имелись проталины до самой земли.
Я шел в офицерской колонне в голове. Рядом со мной с левой стороны шагал угрюмый пожилой лейтенант с Рязанской области по профессии учитель. Он больше молчал, временами скупо отвечал на мои назойливые вопросы. Воевал он вместе с двумя сыновьями, от которых не получал писем более двух месяцев. Дома у него остались на голодном пайке сын и две дочери, жена и старая мать. Он был уверен в нашей победе, несмотря на отдельные промахи командования. Возвращался из госпиталя после ранения. Просился в свою дивизию, но почему-то не направили, послали на прорыв.
С правой стороны шел 19-летний лейтенант, только что окончивший военное училище. Сначала он без умолку говорил, смеялся над острыми шутками старшего лейтенанта с кавказскими усиками, раз пять повторял, как здорово валдайская старуха молилась Богу только за своих валдайских, и кончал восклицанием "Здорово". Но тяжелая ноша давала о себе знать, уставали ноги, плечи, и постепенно язык стал непослушный. Когда лейтенант умолк, я внимательно посмотрел на него. По лицу его ручьями тек пот. С большим трудом выдавил из себя: «А я ведь тоже валдайский. Наше село все знают, оно даже на заграничных картах нанесено».
Доселе молчавший старший лейтенант из Рязани грубо спросил: «Как ваше знаменитое село называется?» «Волгино Верховье, – с охотой ответил паренек. – С нашего села берет начало река Волга. Среди нашего села стоит деревянная часовня, из-под сруба которой течет тонкой струйкой ручеек, это Волга».
Еще не успел он закончить короткую характеристику своего села, послышался гул моторов самолетов, по цепи пронеслось "Воздух", все кинулись бежать в лес, многие легли в кюветы.
Стервятники вынырнули из-за горизонта, медленно становились друг другу в хвост, затрещали пулеметы, и на головы наших ребят, залегших на опушке лесной дороги и в кюветах, посыпались легкие бомбы.
Я лежал в кювете, набитом живыми человеческими телами. В голову упирались здоровенные ботинки с железными подковами. Мои ноги тоже доставали чью-то голову. Самолеты с включенными сиренами низко пролетали над дорогой, поливая ее и опушку леса градом пуль и осколков от взрывавшихся бомб.
Вой приближавшейся сирены и свистящие пули над головой казались роковыми, и тело было готово принять смертельную дозу раскаленного металла, летящего на большой скорости.
Протарахтел последний самолет, после третьего захода наступила тишина. Первым выскочил на дорогу лейтенант с усиками. Он крикнул: «В эту минуту кто-то родился», но его одернул мой сосед по строю, старший лейтенант-рязанец: «Брось разыгрывать из себя бравого шута. Много раненых, и надо оказать первую помощь».
Легкораненые, улыбаясь, прощались с новыми и старыми знакомыми. Видавшие виды воины завидовали им, как легко отделались. Тяжелораненые просили помощи. Раздалась команда строиться, а затем идти вперед.
Все роптали: «Как же тяжелораненые, не оказали помощи», но старшие групп отвечали: «Не в окружении – всех спасут, на это есть медслужба – помощники смерти».
Мы снова шли рядом со старшим лейтенантом-рязанцем, молодого лейтенанта рядом не было. За шесть часов сосед не сказал мне ни имени, ни фамилии. Набиваться на близкое знакомство я постеснялся. По всему строю говорили о двух вариантах: или убит, или ранен, а третий вариант для меня и большинства шедших отпадал. Лучше смерть в неравном бою, чем смерть от голода, холода и побоев в концлагере.
Поток встречных раненых на нашем пути не прекращался. Шли одиночками, группами, помогая друг другу. На наши вопросы, что там, все как сговорились, отвечали: «Дойдете – увидите».
Только один тяжелораненый майор испортил нам и без того подорванное настроение. Он, стискивая до боли зубы, при каждом шаге раненых обеих ног, поравнявшись с нами, сказал: «Братишки, идете на верную смерть, все варианты жить исключены. На днях коридор смерти будет немцами перекрыт».
Многие говорили, что он сошел с ума. Но у всех на сердце после его слов остался тяжелый осадок. За день мы подвергались трехразовой обработке с воздуха, поэтому вся одежда была мокрой. От пота и мокрого снега, несмотря на хороший апрельский день, тело ощущало неприятную холодную одежду на каждом 10-минутном привале.