Когда я вошел, он поднялся и намеревался отдать рапорт, но я его перебил, сказал: «Садитесь». Я спросил Строкина: «Давно ли в армии?» Он охотно ответил: «В армии с 1939 года. До войны окончил полковую школу. Образование семь классов, комсомолец. Прибыл во вторую ударную армию из госпиталя, после ранения». После короткого рассказа о себе Строкин замолк, припоминая, что бы еще можно сказать, но, не найдя нужных слов, вздохнул и отрывисто махнул рукой. Я понял, что он что-то хотел сказать, но стеснялся, и пришел ему на выручку.
«Вы будете моим начальником штаба. Вызовите командира первой роты лейтенанта Фомина».
Фомин явился почти мгновенно, так как ротная землянка была в 30 метрах. Фомина назначил своим заместителем. В час ночи назначил оперативку.
В батальоне было три стрелковых роты и одна минометная. В минометной роте было всего три 80-миллиметровых миномета и по семь мин на миномет. Личный состав – 15 человек вместе с командиром роты старшиной Казанцевым. Второй ротой командовал сержант Тимаков. До нашего пополнения в батальоне не было ни одного офицера. Последним был раненый старший политрук, два дня командовавший батальоном сутки назад.
В батальоне всего личного состава – 312 человек, к вечеру наступивших суток ждали пополнение. Патроны были в достаточном количестве, но личный состав, знавший создавшееся тяжелое положение по доставке боеприпасов, расходовал их бережно.
Командиры рот доложили без прикрас, что положение очень тяжелое, но необходимо держаться, ибо судьба всей армии зависела от обороны коридора смерти, по которому беспрерывным потоком днем, а особенно ночью, шли люди, которые несли на спинах боеприпасы, продовольствие, медикаменты и почту. Из мешка по коридору шли раненые, помогая друг другу.
«Держаться, товарищи, до последнего патрона, – было сказано на прощание, – а сейчас по местам».
С рассветом немцы поднялись в атаку. Солдаты, плотными шеренгами схватившись друг за друга, шли за тремя танками. Под гусеницы полетели противотанковые гранаты, машины закрутились на месте. Минометы накрыли пехоту, немцы залегли, затем, не выдержав, бросились занимать исходные позиции. Батальон, воспользовавшись замешательством немцев, поднялся в атаку и выбил их с закрепленных позиций. Тем самым расширил коридор. Клоков благодарил меня и весь личный состав: «Молодцы, ребята».
Во время затишья он вызвал меня и сказал: «После моей смерти или ранения временно вы принимаете полк». «Рано, товарищ капитан, задумались о смерти», – шуткой ответил я. Но Клоков перебил меня: «Полком я командую десятые сутки. Прибыл сюда с пополнением из резерва офицеров штаба фронта. После обмораживания ног. Воевал в кавалерии, в корпусе, которым командовал генерал-лейтенант Гусев. Корпус Гусева, как и вторая ударная армия, тесня немцев на узком участке фронта, залез в мешок. Потеряв добрую половину лошадей и личного состава, вырвался из окружения, сохранив полную боеспособность благодаря оперативности командования».
Клоков хвалил командование корпуса. Командование 2 ударной армии он не критиковал, но сказал, вернее, сам себе задал вопрос: «Почему командование второй ударной армии, видя явное окружение и угрозу уничтожения всей армии, не принимало и не принимает никаких мер? Что-то все это в моей голове не укладывается».
Мощные взрывы как бы встряхнули всю нашу планету. С потолка землянки посыпалась земля. Немецкие самолеты с высоты 80-100 метров с включенными сиренами обстреливали коридор смерти бомбами. Я выскочил из землянки штаба полка и побежал к землянке батальона с предчувствием, что что-то случилось. На этот раз предчувствие меня не обмануло. От прямого попадания тяжелой бомбы наша землянка завалилась, схоронив под тяжелыми сырыми бревенчатыми накатами старшего сержанта Строкина, писаря и радиста.
У завалившейся землянки стоял Ерофеич, единственный человек, сохранившийся в батальоне, прошедший тяжелый путь из-под Москвы до Новгорода. Он очень гордился своей неуязвимостью от немецких пуль и осколков. Стоял он с обнаженной головой и что-то шептал заветренными сухими губами. Увидев меня, он вытянулся по стойке смирно, но шапку на голову не надел.
«Надо разбирать бревна и откапывать, быстро, Ерофеич, передай командиру роты, чтобы посылал людей».
«Бесполезно, товарищ старший лейтенант, там уже никого и ничего не сохранилось, все перемешалось с грязью», – проговорил, не поднимая головы, Ерофеич. Слова с каким-то свистом вылетали у него из простуженной гортани и легких. Все же мое распоряжение пошел выполнять, но не успел доложить командиру роты, как немцы поднялись в психическую атаку.