«И тогда что», – перебил я его. «Ясно что, – кисло улыбнулся он. – Грешной Земле всю историю появления органической жизни и развития всего живого, в том числе и человека, придется начинать снова». «Но ведь изобретается все человеком, значит человек достаточно умный», – сказал я.
Он внимательно смотрел на неровности дороги, регулируя ход еле тарахтевшей и тянувшей себя полуторки. В кабине сидеть было почти невозможно, от дыма горелого масла слезились глаза.
На мое замечание он не спеша ответил: «На земном шаре очень много умных людей с большими способностями. Надо сказать, все люди умные, ясно, исключая дураков и слаборазвитых. В определенных условиях из кого бы из нас не могло быть ученого или хорошего рационализатора. Но есть, родятся, как говорят, наделенные разумом самой природой. В народе таких людей зовут фанатиками, чаще чудаками. Таким был русский учитель Циолковский, француз Лавуазье, да мало ли их на белом свете. Стремление ученого мира – преобразовать нашу планету, сделать во всем изобилие. Труд человека из непосильного, изнуряющего сделать радостным, праздничным. Беда в том, что учеными руководят правительства той или иной страны, направляя их знания по определенному руслу.
Как правило, пока одни человеческие умы направлены на порабощение других народов, другие, как в Советском Союзе, на оборону и изгнание врага за пределы родины. Нельзя всех немцев отнести к фашистам. Среди них есть немало честных людей, и воюют они только потому, что их заставляют. Изобретают оружие, делают оружие, потому что это их работа и кусок хлеба. Но большинство из них поверило, как в святыню, в мировое господство и единственную чистую немецкую расу, которая создана самим богом для мирового господства. Они превратились в деспотов и палачей. Среди них я знаю когда-то умных ученых, подававших надежды на большие успехи, сейчас они облачены в офицерские и генеральские мундиры. Забыли даже свое человеческое обличие. Превратились в кровожадных тигров и пантер».
В кабине дышать стало нечем, несмотря на открытые дверные стекла. Жар и чад от горевшего масла в перегревшемся моторе проходил через кабину. Автомашина без ведома шофера остановилась, так как мотор сильно перегрелся. Я выскочил наружу и открыл капот. Из горловины картера валил клубом дым, как из паровозной трубы, а из горловины радиатора, я не успел повернуть пробку, как вышибло ее из моих рук, повалил пар. К счастью, не обожгло ни лица, ни рук.
Наш конвоир сидел в кузове, смотрел бессмысленным взглядом выцветших глаз то на меня, то на пар и дым и кричал во все горло: «Мосье, ты круглый дурак», чередуя слова с вульгарными немецкими ругательствами.
Мирошников вылез из машины, невнятно огрызнулся конвоиру и подошел ко мне. Конвоир кричал и ругался, но Мирошников показал ему увесистый кулак и спокойно сказал: «Ты замолчишь или нет?» На конвоира это подействовало, он плотно прижал винтовку к своему телу, перестал возмущаться. Мирошников спросил меня: «Ну, что будем делать?» Я ответил: «Первое – нужно найти воды и залить ее в радиатор, второе – проверить уровень масла в картере и долить, третье – отрегулировать зажигание и найти причину неработы одного цилиндра. Воду и масло берите вы на себя, а остальное попробую впервые в жизни я».
Мирошников принес воды и залил. Автола у него была полная жестяная банка – долил до уровня. Я не знаю, может быть и у меня бы получилось, но остановился любопытный русский военнопленный шофер, в течение пяти минут отрегулировал зажигание, устранил все неисправности мотора и завел. До лагеря мы доехали без всяких приключений. Разгрузили хлеб.
Я, рискуя жизнью, понес в лагерь наган и патроны. На посту стоял Ян Миллер. Эстонец по-русски говорил слабо, но все обиходные слова знал. Он никогда никого не подозревал и никого не обыскивал. При входе в лагерь настроение у него всегда было веселое, так как при встрече и разговоре с немцем, русским или эстонцем лицо его расплывалось в равнодушной улыбке. Долг часового он исполнял строго. Безропотно подчинялся начальству, то есть был службист.