Судя по внешнему виду, Егор изрядно утомился и с большим трудом держался на ногах, но не признавал своей слабости. Его скуластое лицо от пота и жары стало красным, а массивный широкий нос приобрел чуть ли не фиолетовую окраску. Когда поп скороговоркой досказал последние слова и произнес: «До свидания, братцы-солдаты», я Егору шепнул: «Ай да батюшка!» Егор кивнул в знак согласия и сказал: «Настоящая русская душа».
Поп торопливой стариковской походкой ушел с кладбища. Эстонцы быстро загнали всех узников за колючую проволоку, подгоняя крепкими русскими ругательствами и словечками.
Я пришел на кухню, где собрались переводчик Юзеф Выхос, Хайруллины Галимбай и Изъят, Митя Мельников. Шло обсуждение проповеди попа. Юзеф Выхос сказал, что проповедь старого попа слишком смелая, так как среди немцев были знающие русский язык.
Митя Мельников, растягивая слова чуть ли не по слогам, ответил: «Проповедь попа не поняли не только немцы, но и эстонцы. Он умело говорил славянские цитаты из Евангелия, перемешивая их с русскими словами». «Это можно проверить, завести разговор с эстонцами – они скажут», – негромко сказал Выхос, озираясь по сторонам, не подслушивает ли кто. «И очень просто, – продолжил разговор Митя, – спросить Клехлера, он скажет и, кстати, сейчас на посту». «Сейчас не надо, – сказал Выхос, – как-нибудь в следующий раз».
«Хитрый поп, по-видимому, читает проповеди не в первый раз, и к нему не придерешься. Кому он читал, немцам или нам?» – не привыкший молчать при разговорах, выпалил я. Но Галимбай сказал: «Выступление попа дурацкое, нетактичное». Юзеф Выхос строго посмотрел на него, и Галимбай, намеревавшийся что-то сказать, замолк.
Я, с детства не умеющий в нужное время держать свой язык на привязи, выпалил: «Вот поэтому-то ты, сын Хайруллы, так усердно молился, отвешивая низкие поклоны до земли и неумело то правой, то левой рукой крестился, косясь на коменданта лагеря».
На меня обрушился колючий пронизывающий взгляд маленьких темно-серых раскосых глаз Галимбая. Он раскрыл рот, из горла вылетел хриплый с клокотанием звук. Он гортанно проговорил татарское ругательство и, перекосив рот и сжав кулаки, произнес по-русски: «Морю голодом». На этом наш разговор в кухонном сарае закончился. На прощание Юзеф Выхос, обращаясь ко мне, сказал: «Вдобавок ты еще и большой нахал».
В сарае мы остались вдвоем с Изъятом. Он, улыбаясь, с акцентом проговорил: «Зачем обижаешь Галимбая. Он очень вредный, мнительный и обидчивый, долго не забудет твоих слов, будет мстить». «Наплевал я на твоего Галимбая, я его не боюсь, пусть он не грозит», – ответил я. Тихо, снова с улыбкой сказал Изъят: «Зачем портишь отношения, не плюй в колодец, вода еще может пригодиться».
По молодости или от природы не думавший о завтрашнем дне, я тут же забыл угрозы Галимбая. Весь лагерь говорил в этот день о попе как о патриоте и герое.
На посту стоял снова Клехлер, возможно, кого-то подменял. Я попросил у него разрешения носить на кухню воду из колодца и попутно поинтересовался, как ему понравилась проповедь попа. Он ответил, что из проповеди почти ничего не понял, так как поп говорил больше на языке Евангелия, то есть древнеславянском, которого он не знал. Я подумал, что Митя Мельников был прав. Старый поп не впервые проповедует любовь к Родине.
Русским комендантом лагеря был назначен скобарь Кузьма Брагин. Плотный, хорошо сложенный мужчина лет 30-ти с отпущенной рыжей бородкой. Опрятный, сильно набожный баптист. Волосы подстригал по-стариковски кружочком. Перед комендантом заискивающе юлил, работал плотником и столяром. В прошлом сын кулака, был сослан на север Архангельской области вместе с отцом, где пробыл три года и возвратился в Псковскую область. До войны работал на железной дороге.
В армию был взят в начале войны и в первом же бою добровольно сдался в плен. Работал он со дня пуска на мельнице у Сатанеску и по его рекомендации был выдвинут в русские коменданты. Немцы таких Брагиных уважали и им оказывали доверие. До коменданта вел он себя трусливо. Перед сильными военнопленными заискивающе юлил, ко всем приспосабливался, прислушивался, но жил одиночкой, никому не помогал, ни с кем не дружил. Усердно молился Богу, читал Библию и часто отвечал на вопросы непонятными библейскими словами. Вступить в немецкую армию при вербовке отказался. Он явно радел победе немцев, но не был уверен в ней. На вопросы наивных шутников, что вычитал в Библии и кто победит, на библейском языке отвечал: «Победят русские».