Одинокая полоса ржи или овса стоит с поникшими колосьями до глубокой осени на сжатом и убранном поле, любопытные спросят: «Чья?» Деревенские мальчишки ответят: «Это Гришкина». Жена его Матрена разводит руками и говорит: «Что я одна сделаю». Ее жалеют бабы, думают: «Живут и работают без мужей вдовы».
В длинные зимние вечера Григорий на недели отправлялся играть в карты в другие деревни. К началу раскулачивания сделался настоящим бедняком, не только безлошадником, но и безкоровником. Принялся активно репрессировать трудолюбивых мужиков. При раскулачивании большой семьи Николая Андреевича он привел себе корову, привез сена и самым первым вступил в организованный колхоз. Однако и в колхозе он не работал, а ходил бригадиром с год, а потом сторожем, через два и из сторожей выгнали».
Лейтенант резюмировал: «Я согласен с товарищем Зайцевым, действительно сельское хозяйство России шагнуло далеко назад. По ошибке много лучших тружеников деревни раскулачили или вынудили уехать в город, ликвидировать все свое хозяйство. Середняки уничтожили скот и почти весь инвентарь, под угрозой твердого задания по обложению налогом вступили в колхоз. С удовольствием и радостью вступали в колхоз бедняки.
Если в 1929 году было в изобилии всех продуктов сельского хозяйства, то в 1931-1932 годы пришли почти к финишу. Я имею в виду только свою область. Простой пример: в 1929 году в нашей деревне на 35 хозяйств было 180 голов крупного рогатого скота. В 1938 году на то же количество хозяйств было 62 головы. Вы подумаете, я тоже сын кулака, нет! Несправедливости было много, но жаловаться было некому. В 1927 году я вступил в комсомол, принимал активное участие во всех мероприятиях, проводимых нашей партией и правительством.
Хотя нас здесь и немного, говорить обо всем не место. Скажу только одно, мы погубили и нашу землю, веками хранимую мужиком. С появлением тракторов и организацией МТС трактористы с позволения неопытных руководителей колхозов опять же из бедняков и нерадивых середняков небольшой гумусный горизонт похоронили под мощным пластом в 35-45 сантиметров супеси или бурого песка. Затем перемешали его. Для приведения в плодородное состояние почвы нужно 30-40 тонн органического удобрения и 4-5 центнеров минерального. У нас до войны ни того, ни другого почти не было. Отсюда легкие песчаные и супесчаные почвы из плодородных превратились в бесплодные.
Для подъема сельского хозяйства в нечерноземной зоне потребуются долгие послевоенные годы. Многие из нас, может быть, доживут до конца войны, все увидят своими глазами. Извините за откровенный разговор. Мне пора собираться, через час командировка».
Он медленно собрался и ушел, впустив в землянку струю холодного воздуха. Мы молча проводили его взглядами. «Он прав, – сказал Ваня Зайцев. – Я за свои слова попал сюда». Его никто не поддержал, и разговор был переведен на другую тему.
Гаврилкин, прирожденный охотник, сибиряк, рассказывал с большим увлечением про охоту. Под конец он говорил: «Хотите – верьте, хотите – нет, я вам рассказал сущую правду». Все в землянке хохотали на пущенные Павлом Темляковым остроты в адрес охотников и рыбаков. Жильцы в землянке каждый день менялись, одни уходили, другие приходили на ночлег. Нас раз в день вызывал следователь и заставлял писать автобиографию, мы это делали заученно слово в слово. Он брал листок бумаги, внимательно читал, а затем говорил: «Вы свободны». На прощание угощал папиросой. Вся эта процедура длилась не более часа. Кормили нас раз в день. Литровым черпаком повар наливал овсяной кашицы, выдавал два кусочка печенки и 600 грамм хлеба. Чаю досыта.
От нечего делать мы помогали повару, носили воду, готовили дрова. Он нас выручал, кормил досыта, кто сколько хотел.
Времени свободного было много, поэтому с прикрасами рассказывали друг другу похождения из своей жизни, разного рода небылицы и даже сказки.
Гаврилкина через три дня совместного проживания отправили на пересыльный пункт. Зайцева тоже перевели, а может быть, вернули в свою роту разведки.
Мы остались втроем: Павел Темляков, Павел Меркулов и я. Девушек-врачей мы каждый день встречали у следователя. «Жизнь как на хорошем курорте, – говорил Меркулов, – только пива с водкой не хватает».
За четыре дня мы рассказали друг другу всю свою короткую жизнь. На пятый день нам в землянку подселили летчика.
Самолет его был подбит в районе Пскова, он выпрыгнул с парашютом и болотами и лесами добрался до своих. Шел он 22 дня. Его, как и нас, проверяли, устанавливали личность. Он нам отрекомендовался: «Сергей Ваняшин, летчик-истребитель. Родился в деревне в Пермской области, на границе с прославленной Удмуртией». «А почему с прославленной?» – спросил я его. Он ответил: «Разве вы не знаете, как спорили удмурты?» «Нет», – ответил за меня Темляков. «Поспорили удмурт с мордвином, кто немцев от Москвы прогнал. Удмурт говорил: «Наша удмуртская дивизия прибыла, немцы сразу почувствовали недоброе и побежали назад». Мордвин говорил: «Неправда, они вас нисколько не испугались, а от Москвы угнала немцев мордовская дивизия. Мордвины, чтобы сохранить ботинки для будущих боев, поснимали их и положили в вещевые мешки и надели лапти. Обмотки попарно связывали для вешания немцев. При первом наступлении и атаке каждому было дано задание – поймать по одному немцу и повесить. Некоторые перестарались, повесили по три. Озлобленные немцы с ожесточением бросились в контратаку на узкий участок мордовской дивизии, но не тут-то было, спасли лапти. Лапти не буксуют ни в грязи, ни в снегу, а кованые немецкие сапоги забуксовали. Только этого и ждала мордва. Она их наголову разбила и гнала 300 километров. Если бы хлеб да соль не кончились, да лапти не износились, гнали бы до самого Берлина».