Вот они, окопы, мы поднимаемся и с криками "Ура!" прыгаем на головы немцам. Слышатся отдельные выкрики: «За Родину, за Сталина, в Бога, в Христа, в мать…»
Ошарашенные внезапностью немцы бегут. Мы догоняем их, кидая гранаты в сложные лабиринты окопов, огневые точки, землянки. Многие немцы стоят с поднятыми кверху руками. Пленных уводят через реку. Я завидую счастливчикам, сопровождающим более сотни пленных немцев.
Мы расширяем во флангах занятые немецкие окопы. Голодные наши люди кидаются в благоустроенные немецкие землянки, набивают вещевые мешки трофеями. Берут все, что попадает под руку: продукты, табак, котелки, термосы, примусы и так далее.
По окопам раздается команда отступать. Мы вылезаем из немецких окопов и бежим к реке, а затем – по реке. Опомнившиеся немцы снова занимают свою линию обороны и посылают нам вдогонку тонны пуль, мин и снарядов.
Мы не бежали, а медленно ползли к своим окопам. Из 800 человек нас вернулось 27, считая и тех, кто сопровождал пленных немцев. Многие лежали под шквальным огнем противника. Тяжелораненые просили о помощи во всю силу своих легких.
Во втором эшелоне встретил нас, оставшихся в живых, подвыпивший командир полка майор Козлов с начальником штаба Басовым и заместителем по политической части Барышевым. С ними находился руководивший разведкой боем начальник штаба дивизии полковник Иванов. Он был сильно пьян, неуверенно пошатываясь, обошел всех нас, поблагодарил за успешное выполнение операции. Пообещал всех оставшихся в живых представить к правительственным наградам. Майору Басову приказал переписать всех и представить ему список. Мертвые награждения не требовали. Раненые в награду получат смерть или госпиталь.
Завтрак и обед был приготовлен поварами на всех и водка получена тоже на всех, поэтому повара объявили полный коммунизм. Ешь, сколько желаешь, водки тройная порция, то есть вместо 100 грамм – 300 грамм.
Мы с сибиряком Огневым, пьяные, с раздутыми животами, пришли в нашу землянку. Она была пуста. Со всего нашего взвода мы остались вдвоем, а от роты – пять человек. Еще мерещились в глазах наши товарищи. Многих из них больше никто не увидит. Они лежат мертвыми или тяжелоранеными, истекая кровью, в нейтральной полосе на покрытом снегом тонком льду Волхова. Их места на нарах землянки с настланным лапником ели вместо матрацев, солдатские котелки с самодельными оловянными ложками и разными личными вещами напоминали об их присутствии. На сердце скребли кошки, было тяжело, глаза невольно становились влажными. В голове роились обрывки мыслей, не поймешь что. Казалось, что нахожусь в царстве смерти, ее безобразный скелет с поднятой для приговора косой летает надо всеми нами в землянке. Вот она целит свою косу на меня и Огнева, ее прицел точен и верен. В ушах звенит, слышатся звуки визжащего металла и стоны умирающих товарищей. В глазах призраки, страхи, умирающие люди. Кажется, я схожу с ума, начинаются галлюцинации. Лучше было умереть со всеми, чем остаться невредимым после бесполезной вылазки и гибели всего батальона.
В землянку вошел заместитель командира батальона по политической части старший лейтенант Скрипник. Судя по его виду и походке, он был чем-то сильно возбужден. Мы с Огневым попытались встать. Он негромко, глухим голосом проговорил: «Отставить». Начал говорить с наигранной веселостью: «Как дела, товарищи бойцы?» Мы с Огневым молчали, так как считали излишним брать роли убитых и раненых на себя, а он обращался, судя по смыслу, ко всем. Я пьяной головой подумал, не один я думаю заболеть тихим помешательством. Скрипник, по-видимому, уже заболел, приняв нас двоих за целую роту. Замполит понял свою ошибку, но признавать ее не хотел. Повысив голос до крика, произнес: «Вы что, воды в рот набрали?» Находчивый Огнев хотел отделаться легкой шуткой, ответил: «Мы, товарищ старший лейтенант, очень усердно кричали с Котриковым на немцев. Я – "ура, за Родину и Сталина", – и показывая в мою сторону пальцем. – А эта нехристь – "в крест, в Бога, в душу и мать", поэтому на наших языках появились мозоли».
Неуместная шутка до предела взвинтила старшего лейтенанта. Он крикнул: «Встать, смирно! С кем ты разговариваешь?»
Мы с Огневым вскочили на ноги в проход между нарами и вытянулись по стойке смирно. Скрипник дрожащим голосом, с большим трудом сдерживая себя, чтобы не кричать, хрипловато заговорил: «Идиот, да как ты смеешь со мной так разговаривать?»
В этот момент дверь в землянку распахнулась, вошел командир роты Ремезов с подвязанной к шее правой рукой, а в левой держал суковатую можжевеловую палку. Левая нога ему почти не подчинялась, неуклюже переступая, он перешагнул порог землянки и сразу сел на нары: «Ребята, тихо, – заговорил он. – Пришел к вам проститься, может быть, больше не увидимся. Сами видите, время тяжелое, сегодня жив, а завтра…» Последнее слово он не договорил. Его не успевшие привыкнуть к полутемноте глаза никого не видели. Он почти шепотом спросил: «Сколько же вас осталось?» «Двое, товарищ старший лейтенант», – ответил я. Не поверив, он переспросил: «Только двое?» Мы молчали. Осмотревшись, он неуклюже подошел к Скрипнику и сказал: «Вы тоже здесь, товарищ замполит». Старший лейтенант утвердительно ответил и сел на нары. Мы с Огневым продолжали стоять. Ремезов подошел ко мне, крепко обнял здоровой левой рукой и поцеловал, так повторил и с Огневым. «Спасибо вам, мои дорогие боевые товарищи, желаю вам живыми, невредимыми возвратиться домой».