Все трое смотрели на меня широко раскрытыми глазами и внимательно слушали. Когда я кончил, Шишкин, глубоко вздохнув, сказал: «Ваша жизнь начинается снова. Сегодня по нашему представлению вам присвоено воинское звание старшины, одного жаль, вас от нас переводят в третий батальон, поэтому вы свободны, идите в распоряжение командира третьего батальона. За проявленную стойкость, мужество в бою под Новгородом будете представлены к правительственной награде».
Я отрапортовал и быстро вышел. Разыскал в шалаше командира 3 батальона, попросил разрешения влезть в узкую щель и доложил в полусогнутом положении: «Прибыл в ваше распоряжение старшина Котриков».
Командир батальона старший лейтенант Шагалов пригласил сесть к железной печке на землю и сказал: «Назначаю вас старшиной батальона». Я ответил: «Служу Советскому Союзу». Он не спросил кто я и откуда. Тоном командира, не требующего возражений, сказал: «Идите с замполитом, познакомьтесь с командирами и старшинами рот, накормите людей и доложите».
Замполит лейтенант Пронин сидел возле печки и, глубоко затягиваясь махорочным дымом, разглядывал меня. Докурив самокрутку, бросил в раскаленные угли печки и сказал: «Пошли».
Из шалаша я вышел первым, лейтенант Пронин за мной. Он был ниже среднего роста, с узким волевым лицом и добродушным детским взглядом. Выглядел еще совсем юнцом. Вместо усов и бороды на верхней губе и подбородке чуть пробивался еле заметный пушок.
Мы обошли с ним все роты. Он представил меня командирам отделений и старшинам рот. Познакомил с хозвзводом батальона, то есть с поварами и ездовыми. После несложного завтрака солдаты почти все спали. Я явился на доклад к командиру батальона, но он вместе с замполитом и связным крепко спал.
Я влез в шалаш и уснул. Проснулся от толчка в бок. Открыл глаза, рядом со мной сидел комбат Шагалов, он улыбался и хриплым, простуженным голосом говорил: «Проспал, старшина. Сейчас накорми людей и построй батальон, пойдем к штабу полка. Сегодня военный трибунал будет судить баптиста-скобаря Еремеева, который отказался брать в руки винтовку, у которого нашли две пачки немецких листовок с пропусками в плен».
Я слышал разговоры о Еремееве, о том, что у него нашли листовки, но никто не говорил об отказе взять в руки винтовку. Я спросил Шагалова: «Правда, что Еремеев отказался взять в руки винтовку?» Шагалов внимательно посмотрел мне в глаза: «Да, правда». Затем повелительно сказал: «Идите, кормите весь личный состав батальона во главе со мной» – и рассмеялся. Ударил меня ладонью по плечу, отрывисто сказал: «Шагом марш».
Полк построили на лесной поляне, окруженной большими столетними кудрявыми пихтами и елями. Под конвоем привели Еремеева. Поставили перед построенным полком. Еремеев, с большой рыжей бородой, с остриженной под машинку головой, стоял без шапки и озирался кругом, как пойманный зверь, предчувствуя что-то недоброе.
Комиссар полка Барышев подошел к нему, встал лицом к построенному полку и стал читать приговор военного трибунала.
Еремеев, низко опустив голову, широко расставив ноги, слушал последние земные слова. Когда комиссар прочитал: «Приговорить к смертной казни – расстрелу. Приговор обжалованию не подлежит. Привести в исполнение», у Еремеева заметно задрожали руки.
Барышев спросил: «Гражданин Еремеев, последние ваши желания?» Тот, заикаясь, заговорил: «Разрешите перед смертью съесть хлеб, то есть пообедать и помолиться Богу». Барышев злобно ответил: «Ваши желания не будут удовлетворены». Но командир полка майор Козлов громко сказал: «Просьбу приговоренного удовлетворить».
Еремеев снял с плеча вещевой мешок, достал целый 900-граммовый паек хлеба, сел на землю и не спеша стал есть. Когда хлеб был съеден, он встал на колени и, шепча молитву, делая головой поклоны до земли, усердно крестился. Молился он минут пять, встал на ноги, хрипло проговорил: «Прощайте, братцы, пусть вас Господь Бог всех спасет» – и, повернув голову к комиссару Барышеву, почти что крикнул: «А сейчас стреляй».