Я разбудил командира роты Григорьева. Он грубо спросил, что случилось. Доложил, что исчезла лошадь Тембр. По-видимому, он не понял моих слов, грубо меня обругал, угрожал расстрелять, отдать под суд военного трибунала.
От его ругани проснулась замполит Тихонова и подошла ко мне. Следом за ней из ее избушки вышел, как пойманный невовремя, лейтенант Гамальдинов и скрылся за домом. Григорьев собирался долго, заскрипел засов, открылась дверь, появился командир роты. Я коротко доложил, что пришел на пост, обнаружил исчезновение лошади. Путро я не выдал, сказал, что он стоял на посту.
Начался допрос. Путро путался, говорил невпопад. Наши показания расходились.
Григорьев выругался и с горечью сказал: «Круглый дурак и вдобавок идиот». Путро, вытянувшись, ответил: «Так точно, товарищ старший лейтенант». «Много в жизни видел дураков, но такого не видел». Путро снова повторил: «Так точно».
Григорьев сказал Гамальдинову: «Посадить его на гауптвахту до выяснения обстоятельств и больше до поста не допускать». Путро вяло отрапортовал: «Есть на гауптвахту» – и не спеша пошел на старое место досыпать. Мне было приказано тщательно охранять Путро. Он дошел до склада, лег на тюки сена, закутавшись шинелью, сладко захрапел.
Надвигался рассвет. Белая полоса света, занявшаяся на восточном горизонте неба, медленно начала расширять свои границы, затем из бледной стала превращаться в розовую. В лесу запели птицы. Где-то рядом пролетели вальдшнепы. Затянул басовитую песню тетерев. Все как в мирное время. Лишь глухо доносившаяся с переднего края пулеметная стрельба напоминала о войне.
Весть о пропаже лошади Тарновского обошла весь личный состав транспортной роты еще до подъема. С подъемом все были на конюшне. Чистили своих лошадей, кормили и поили. Тарновский стоял в пустом стойле, низко склонив голову. К нему подошел шорник, тихо сказал: «Не вешай голову, не печаль хозяина». От слов шорника Тарновский как бы проснулся, окинул всех черным магнетическим взглядом и скрылся за деревьями. Он пошел к командиру роты и попросил у него разрешения отправиться на поиски лошади, на что получил согласие.
Вернулся Тарновский через полутора суток на новой лошади. До позднего вечера он ее чистил, обрезал копыта, хвост и гриву, то есть проводил полную обработку животного вплоть до окраски части волос. Лошадь стала неузнаваемой.
Путро сидел на гаупвахте, отсыпался на сене на конюшне. Я ему носил завтрак, обед и ужин, двойные порции. На пост мне было приказано становиться вечером.
Лейтенант Гамальдинов обещал смену в два часа ночи, но никому конкретно не сказал. Я, считая длинные ночные секунды, которые медленно складывались в минуту, достоял до двух часов ночи. Смены не было. Пятый час стояния на посту был для меня вечностью. Спать хотелось так сильно, что явь сливалась со сном, то есть засыпал на мгновение стоя. Поэтому старался быть все время в движении.
В половине четвертого у меня не выдержали нервы, я три раза выстрелил из винтовки вверх, объявил тревогу.
Первым прибежал старший лейтенант Григорьев и почти следом за ним пришли Гамальдинов и Тихонова. За объявление ложной тревоги меня отвели на гауптвахту к Путро. Я лег рядом с ним и, закрывшись толстым слоем сена поверх шинели, сразу же крепко уснул, не думая о последствиях. Разбудила нас повар Аня. Она принесла нам завтрак. Пока мы ели, она ласково нам говорила: «Я буду просить вас на поруки, днем работать на кухне». Путро ей сердито ответил: «Не делайте глупостей, дайте нам хорошо отоспаться». Аня ушла от нас в подавленном настроении. После обильного завтрака мы с Путро нырнули в мягкое душистое сено и снова уснули.
Путро освободили после обеда, так как Тарновский якобы нашел лошадь. Она не походила на прежнюю лишь по полу, но вывески "Тембр" он не снимал и звал ее мужским именем, хотя это была настоящая кобыла.
Путро с большой неохотой уходил с гауптвахты. Он обещался навестить меня при первой возможности. В 10 часов вечера он пришел на пост, а в половине 11-го лег рядом со мной спать. Ночью я его разбудил, но он ушел и снова завалился в кормушку в свободном стойле.
Утром я спал долго. Разбудил меня грубый окрик Григорьева: «Встать». Я вскочил на ноги, поднимая на себе целую копну сена. Стряхнул его и встал под стойку смирно. С Григорьевым был замполит полка Барышев. Он, улыбаясь, сказал: «Вольно» – и сразу перешел на дружеский разговор. «Ну, как дела, старшина». Я продолжал стоять по стойке смирно, ответил: «Отлично, товарищ подполковник». Командир роты Григорьев расхохотался. Часто глотая при смехе слова, сказал: «Лучшей жизни товарищ подполковник не придумает. Спит – сколько душа пожелает. Кормит лично повар Аня. Она взяла над старшиной шефство, приносит ему завтрак, обед и ужин, никому не доверяя. Даже мои распоряжения не выполняет. Придется и ее сажать на гауптвахту, и она согласится при условии – вместе с ним».