Барышев с улыбкой ответил: «Молодость горяча, а иногда и безрассудна, – а затем серьезно заговорил, обращаясь ко мне. – Что с вами, старшина. Я вас не узнаю. Почему-то считал вас дисциплинированным, выдержанным, как бывшего и будущего офицера Красной Армии. Я хорошего мнения о вас по операции под Новгородом, хорошо знаю вас как разведчика взвода разведки. Когда мне доложили, что вы под арестом, я не поверил и решил лично проверить. По моей личной рекомендации вас как бывшего офицера, может быть, незаслуженно лишенного звания, назначили старшиной батальона. После перевели во взвод разведки, где вы оправдали наше доверие. Я думаю, что в вас не ошибся».
От его ласковых слов у меня на глазах появились слезы, и я, как женщина, готов был расплакаться. Барышев сделал паузу. Воспользовавшись ей, я отпарировал: «Извините меня, товарищ подполковник, клянусь жизнью, больше ничего подобного не будет. Разрешите вам задать один нескромный вопрос».
Лицо Барышева вытянулось, и он очень серьезно протянул: «Пожалуйста», догадываясь о моем вопросе.
«Почему меня так неожиданно выгнали из взвода полковой разведки?» Лицо Барышева побагровело, и он, сдерживая себя, ответил: «Вас не выгнали, а временно перевели. Из армии в войну никого не выгоняют, и вы знаете, что делают, объяснений не требует. Произошло небольшое недоразумение, а может быть так и надо. Вам выразил недоверие начальник особого отдела, после того как двое из противотанковой батареи ушли к немцам, захватив с собой замки от двух орудий».
Я с горечью ответил: «Не верит, ну и пусть». «Не принимай близко к сердцу, все это временно. На твое место в транспортную роту пожелали бы многие с переднего края да с взвода разведки, так что береги свою жизнь, она еще пригодится для более ответственных дел и операций. Вы лучше расскажите, за что вас посадили на гауптвахту».
Командир роты Григорьев строго посмотрел на меня, дал понять – молчи. Я ответил: «Виноват, на шестом часу стояния на посту объявил тревогу. Что-то показалось подозрительным» – и показал на заросли молодой ели.
Барышев укоризненно посмотрел на Григорьева, но ничего не сказал. На целую минуту воцарилась тишина, все молчали. Первым проговорил Григорьев: «Вы свободны». Я отрапортовал: «Есть быть свободным» – и, повернувшись, пошел к лейтенанту Гамальдинову за ремнем, обмотками и винтовкой.
Гамальдинов стал ко мне относиться заискивающе дружелюбно. Недоверия с его стороны больше не было. Наши отношения стали хорошими.
Поступило экстренное распоряжение командира полка – доставить какой-то секретный груз с железнодорожной станции на передний край. В сопровождении Гамальдинова выехали на двух лошадях в 14 часов. Расстояние от нашего расположения до станции 15 километров, а от переднего края – 20 километров, из них 3 километра болотами по деревянному настилу.
Меня вооружили автоматом, тремя лимонками Ф-1. Григорьев велел зорко следить за окружающим, так как на обратном пути на передний край мы должны проехать поздно вечером, а может даже ночью.
На станции одну повозку загрузили тяжелыми длинными деревянными ящиками, другую – продуктами. Пара сытых коней легко тронулась с места, но на небольших пригорках вкладывала всю силу. Воз с ящиками был тяжелым. Ездового с продуктами Гамальдинов отпустил, он поехал впереди и быстро скрылся из виду. Ездовой с Гамальдиновым ехали, а я шел пешком позади, в 10-15 метрах от брички. Лошади ступали тяжело, двигались со скоростью не более 4 километров в час. К болоту с деревянным настилом подъехали ночью, в 23 часа. Ездовой объявил, что лошадям надо отдохнуть.
Я попросил у Гамальдинова разрешения пойти вперед и дожидаться их где-то в 1,5-2 километрах, то есть на середине дороги из деревянного настила.
Гамальдинов сначала колебался, но после моих обоснованных доводов согласился. Я почти бесшумно прошел около 2 километров и сел на пень на обочине. Через несколько минут по настилу затарахтела бричка с грохотом, доносившимся на несколько километров. От усталости мои глаза, не подчиняясь сознанию, закрылись сами. До слуха донесся сдавленный разговор, похожий на команду. Я напряг свой слух. Были слышны осторожные шаги, шорох ветвей и редкий треск хвороста. Кто-то шел по дороге. Я спрятался за стволом толстой ели. Автомат снял с предохранителя, держа гранату в правой руке. Три человека, не доходя 10-12 метров до меня, замаскировались почти на самой обочине. «Немцы», – пронеслось у меня в сознании.