Постепенно порядок наводился, были небольшие сдвиги, но насмешки и ехидство мне надоедали. Я постепенно стал сдаваться и мириться со своей судьбой. Обильное питание, ежедневные танцы, катание вечерами на лодке, ловля рыбы успокоили нервную систему. Все это больше напоминало дом отдыха, чем службу в армии, да еще в войну. Правда, эхо войны и до нас доносилось. От переднего края мы находились в 20 километрах. Временами пролетали немецкие самолеты, часто в небе парила немецкая "рама". В отдельные дни слышалась артиллерийская канонада. В гости к девчатам изредка наведывались лихие артиллеристы, хозяева дальнобойных орудий. В такие времена было уже совсем весело, не только девчатам, но и нам. В каждой деревне был староста, сейчас бригадир или председатель колхоза. У каждого племени были и есть свои вожди. Подполковник Кудрявцев был назначен вождем в бабьем войске. Он знал, что его не признавали, поэтому принял решение заткнуться мной, а у меня тем более почти ничего не получалось. Замполит Макарова ни в какие дела не вникала. Появлялась она редко. Где у нее постоянное местожительство, об этом она никому не докладывала. Сарафанное радио передавало из уст в уста, якобы в штабе армии у нее муж или любовник, где она временно прописана.
Я поставил задачу выяснить, кто же из женщин возглавляет и нелегально руководит всем. Невзирая на их ругань и не стесняясь их в любом виде, я ходил из дома в дом под видом проверок и утренней физзарядки. Прислушивался к их разговорам. Старался со многими найти общий язык, и мне это удалось. Руководили ими не одна, а несколько.
Я вызвал к полковнику Тоську Криницыну. Явилась она в гражданской одежде. На ней была белая кофта без рукавов и черная юбка чуть пониже колен. На руках были татуировки. Полковник долго разговаривал по телефону, а мы с ней сидели в другой комнате, ожидая приема.
Я у нее спросил: «Была в заключении?» Она лукаво посмотрела на меня, сделала небольшую паузу и приятным грудным голосом ответила: «Отбывала три срока общей сложностью семь лет». Голос ее был похож на воркотню голубки. Мне спрашивать было неудобно, за что она сидела. Мои колебания она поняла и с улыбкой заговорила: «Сидела за веселую беспечную жизнь. Сама не воровала, но краденое любила пропивать. Ты, начальничек, как видно, с трудом вырос до старшины, поэтому очень службист. На башкира ты вроде не похож, на хохла тоже, а здорово ценишь свои лычки. Я считаю, что в мире нет службистее хохла, второе место принадлежит башкиру, им только дай власть, и хотя маленький трон, будут держаться не только руками, но вцепятся и ногами. Если ноги заскользят, то пустят в ход зубы и прочие органы, но все равно постараются удержаться. Оказывается, и среди русских такие есть, вот как ты». Она ткнула пальцем мне прямо в лоб. «Но, ты поосторожнее, рукам воли не давай», – крикнул я. Она, не повысив голоса, проворковала: «Я вас не тронула, не волнуйтесь!»
Вышел подполковник, я, вытянувшись, доложил. Он, не обращая внимания на мой доклад, пробурчал «Вольно», а затем жестом руки пригласил войти в другую комнату. Тоська Криницына, придавая своей фигуре женственность, оттянув зад и выпятив грудь, как гренадер, не спеша двинулась в другую комнату, я шел за ней.
Подполковник предложил сесть и заговорил отеческим голосом: «Что, молодые люди, вас сюда привело?» Этими словами он меня прибил к стенке. Тоська ехидно посмотрела на меня. Дала понять: «Выслуживаешься, старшина». Во рту у меня пересохло. Я не находил слов для ответа. Я вскочил на ноги, приложив руку к пилотке, отпарировал: «Товарищ подполковник, эта женщина является злостным разлагателем воинской дисциплины. Прошу принять меры». «В чем заключается это разложение, товарищ старшина, говори фактами». Мутные глаза Кудрявцева блеснули огоньком. «Она запугивает честных тружениц, отбирает у них личные вещи, наносит им оскорбления». «Есть пострадавшие?» – не глядя на меня, спросил Кудрявцев. «Есть, товарищ подполковник», – отпарировал я. Наглая улыбка с лица Тоськи исчезла. Вид у нее стал серьезный, кисловатый. «Что вы скажете, красноармеец Криницына?»
Тоська заговорила не воркующим голосом, а на высоких нотах, на уголовном жаргоне: «Приведите мне этих базарил на очную ставку, – но быстро спохватилась и снова начала ворковать. – Это не правда, просто девичьи сплетни и наговоры».
Разум подполковника проснулся. Он строго спросил: «Когда в армию призваны?» Тоська ответила: «В армию не призывалась. В начале войны вернулась из мест заключения и приехала в деревню к матери в 10 километрах отсюда. Эвакуироваться не захотела, зная, что нужды хватишь. В 1942 году пришла рабочей в организующееся подсобное хозяйство. Я не военная, а чисто гражданская. Военную форму, как и все, ношу только на работе». «Но почему вы записаны в списки?» – снова тихо пробурчал Кудрявцев. Тоська небрежно ответила: «Этого знать не могу. Вот вам мои документы». Быстро засунув руки в лиф к грудям, вытащила паспорт и справку об освобождении из заключения. Кудрявцев прочитал, поморщился, протянул обратно бумаги: «Придется вас отчислить и эвакуировать в тыл. Сегодня же о вас доложу».