Они были посланы в разведку еще при занятии обороны нашей дивизией. Прошли около 20 километров, безрезультатно ходили трое суток. 311 дивизия укрепилась недалеко от новой линии обороны немцев. Поэтому не стало нужды в разведке для чужой дивизии.
Они оказались догадливее нас: приняли правильное решение сняться с места и уйти, а куда, надо установить. Во втором эшелоне тыловики должны остаться. Они точно скажут, куда следовать оставшимся горе-воякам.
Сержант Кралин после многих попыток взял инициативу и уверенно заговорил: «Сегодня утром мы нашли прикованного в окопе раненого немца-штрафника. Лежал он без сознания на раскупоренных цинковых ящиках с патронами. Пока мы из автомата перебивали цепь, он пришел в сознание и просил его не стрелять, так как он по русским "нихт пуф", то есть не стрелял. Протащили мы его больше 3 километров, больше сил не хватает. Не нужен он нам как язык. Оставлять его одного в лесу, беспомощного, хотя он и враг, а жалко. Стрелять ни у кого руки не поднимаются».
Я подумал, что если бы на месте немца оказался русский, а на месте разведчиков немцы, они бы цацкаться с ним не стали, сразу бы пристрелили, но ребятам свою мысль не высказал, а сказал: «Давайте отнесем его в наше расположение. Здесь недалеко, а там подумаем, переправим в медсанбат». Я подошел к немцу, он лежал на самодельных носилках из его же шинели. Китель его был весь в грязи и засохшей крови. Он бредил, звал какую-то Марту и Ганса. Лицо его было покрыто рыжей густой щетиной. На пересохших губах были видны мелкие трещины, на которых засохла кровь. Рот был полураскрыт, десны, язык и небо покрыты сплошным белым налетом. Дышал он порывисто и тяжело.
Мне почему-то стало жаль умирающего человека. Его тоже ждали дома мать, а может быть, и дети.
Я отстегнул наполненную кипяченой водой свою фляжку и влил ему почти половину в рот. Он жадно глотал, затем открыл глаза. Внимательно посмотрел на меня пугливым взглядом голубых глаз. С хрипотой в голосе проговорил по-русски: «Спасибо, камрад. Гитлер капут».
Я успокаивающе ответил ему: «Можешь не беспокоиться, мы доставим тебя в госпиталь, где будет оказана необходимая медицинская помощь. Ты будешь жить». Он снова повторил: «Спасибо, камрад».
Немца мы притащили в нашу землянку, расположенную рядом с площадкой со стогами прессованного сена. Промыли и перевязали раны. Он был ранен навылет в правую сторону груди, чуть ниже ключицы, в левое плечо и левую руку немного выше локтя. Левая рука его болталась почти безжизненно. Разведчиков и немца мы накормили вареными грибами и пшенной кашей. Немец ел жадно, глотая все не жуя.
Я спросил его: «Сколько суток не ел?» Он ответил: «Трое суток не пил и не ел, точно не помню, так как временами терял сознание».
Разведчики, поблагодарив нас за гостеприимство, ушли. Мне строго наказали беречь немца. Он может еще пригодиться как язык.
На следующее утро за немцем приехал ездовой из транспортной роты и привез на имя старшего лейтенанта Ефимова приказ: на охрану сена оставить трех человек, остальных немедленно командировать в распоряжение ПФС полка. Нас было четверо: Путро, Моисеев, Бахарев и я. Я был оставлен за старшего. Поэтому я откомандировал одного Бахарева. Вечером он появился с новой депешей: мне немедленно явиться к начальнику ПФС, захватить с собой двух стариков – солдат-смолокуров. Они гнали деготь для смазки сапог и были забыты, как и наша команда.
Утром с большим трудом я разыскал стариков. Оба они оказались костромичами, почти что земляки мне. Они бывали в моей деревне и знали моего отца. Расстояние, которое разделяло наши деревни, составляло всего 100 верст. Они по-солдатски быстро собрались. Мы направились в неизвестность.
Выкуренный деготь им стоил больших трудов, его пришлось оставить, так как при всем желании нести его было нельзя. Поэтому они сокрушались всю дорогу.
Наша дивизия ушла под Зенино. Мы неторопливо направлялись туда же. Когда я прибавлял шагу, старики говорили: «Не спеши на тот свет, там кабаков нет». С ними приходилось считаться и идти за ними, делая привалы через каждые 3 километра. После обеда нам повезло. Тарахтя, выбрасывая черный дым из выхлопной трубы, нас догнала полуторка. Мы встали на обочину, боясь грязи, летевшей из-под колес. Голосовать из-за скромности не стали, зная, что шоферы редко сажают на пути. Сесть в автомашину можно только на контрольно-пропускном пункте. Но пожилой шофер остановился рядом с нами и пригласил сесть. Мы не заставили себя долго ждать, влезли в кузов и быстро были доставлены к складам ПФС.
Начальник ПФС ел горячие оладьи с маслом. Ароматный запах горячего хлеба, сливочного масла и мясных консервов распространялся далеко в чистом лесном воздухе. На мой рапорт «Явился по вашему распоряжению» он посмотрел на меня мельком и снова отвернулся, негромко проговорил: «Идите в распоряжение третьего батальона».