В новом гипсовом одеянии меня поместили в ту же палату, но ненадолго. Состояние здоровья с каждым днем ухудшалось. Я стал забываться, терять сознание. Заразился газовой гангреной. Она меня точно обухом по голове ударила. Если в Тихвине всем тяжелобольным для поднятия аппетита давали вино и водку, то здесь этого и в помине не было. Если там любые мои и других тяжелобольных прихоти удовлетворялись, то здесь на это никакого внимания не обращали. Говорили «нет», а на нет и суда нет. Даже днем сестра не ходила и не спрашивала о заказах на обеды. На кухне готовилось для всех по велению начальника госпиталя.
Меня перевели в изолятор. Это маленькая, холодная, неотапливаемая комната, в которой умещались только кровать и столик. Мне было холодно. Я просил, чтобы меня перенесли в теплую палату. Мне говорили, что этого делать нельзя. Меня закутали во множество одеял, но холод все равно пробирался к моему телу.
Посещать меня разрешалось только врачу и медсестре. Сестра Люда и врач Роза Эдлер приходили редко. Раз в сутки со шприцами разной величины заглядывала ко мне процедурная сестра – пожилая еврейка. Делала уколы, боли которых я не ощущал. Давала таблетки разных вкусов и величин, которые я глотал, а при удобном моменте прятал под одеяло. Врачи и медсестры ждали моей смерти. Они каждое утро удивлялись, заставая меня живым. Процедурная сестра высказала мне при очередном посещении: «О, ты еще живой, в чем у тебя только душа держится, не пойму. Хорошие люди как мухи мрут, а ты назло всем живешь». Ее слова с трудом до меня доходили, я был безразличен ко всему. О смерти не думал, хотя она была верным избавлением от невыносимых болей и холода. При каждом очередном обходе я просил врача Розу Эдлер: «Если умру, снимите с меня гипс».
Сознание временами покидало меня. Я находился в каком-то бреду, в угаре и непроницаемом тумане. Шли дни и ночи. Для меня они были короче обычных. Мой организм боролся со смертью за каждую часть тела, за каждую клетку. В этой неравной борьбе выходил победителем. Назло тем, кто ждал моей смерти. Живительным толчком к этому была выпитая водка, которую сестра Люда вечером 8 Марта принесла на мой столик для сохранности. При очередном возвращении в сознание я увидел два наполненных стакана. Не чувствуя ни вкуса, ни запаха, я выпил большими глотками их содержимое и снова отправился в забытье. В реальное состояние ввела меня медсестра Люда. Она кричала на меня, обвиняла, что я выпил ее водку. Ее слова мне показались очень оскорбительными. «Откуда у этого Кощея такая живучесть?» – обращалась она к молодому человеку, зашедшему вместе с ней в изолятор. Отдавая все силы, я схватил Люду и попытался поднять над собой. На этом сознание меня покинуло.
Очнулся я от разговора в изоляторе. У моей кровати стояла целая группа людей в белых халатах. Среди них наш начальник отделения, начальник госпиталя. Сзади, всхлипывая, плакала Люда, прижавшись к Розе Эдлер. Я попросил пить. Роза Эдлер хотела поставить на стол графин, я ее опередил – взял его и стал пить. Кто-то назвал меня нахалом. Я не обращал на это внимания, мучила жажда. Услышал очень знакомый мужской голос. «Нет, господа, он не нахал, а нахалы – вы. Прокованного к кровати, тяжело раненного, умирающего солдата вы забыли не только накормить, но и напоить, надеясь, что он скоро умрет. Я назвал бы вас хуже, но ваше настроение в этот праздничный день портить не буду. Вы собрались здесь для того, чтобы ругать умирающего человека за его грубое обращение с медсестрой. Не лучше ли вам спросить дежурную медсестру, где она находилась весь вечер? Была ли она у больного, исполняя свои обязанности?» Послышался взвизгивающий голос Люды: «Он хулиган! Я к нему больше не подойду!» «Он не хулиган, хулиганы – вы. Не только хулиганы, но и дезертиры. По законам военного времени вас надо судить военным трибуналом. Он наверняка не бегал от врага так, как вы от него бежите».
Голос был Степана Кошкина. Я не мог спутать. Узнал бы среди миллиона голосов. Я негромко проговорил: «Степан Кошкин? Это ты? Иль я брежу и вижу тебя во сне? Все у меня смешалось. Явь с бредом и сном. Земная жизнь с небесной». Я не видел его фигуры и лица – заслонили врачи. «Больной бредит, товарищ полковник. Газовая гангрена берет свое. В сознание приходит редко, – заговорил начальник госпиталя. – Подходить к нему опасно».
Это действительно был Кошкин. Он подошел к моей кровати. Облаченный в тесный короткий белый халат, встал на колено, обнял мою голову, торчащую из гипса. «Вот не ожидал, дорогой мой друг Илья. Вот это встреча». Глаза его увлажнились. Он встал, распрямился во весь исполинский рост. Глухо заговорил: «Перед вами лежит мой командир батальона июня и июля 1941 года». «Какая-то ошибка, – вкрадчиво бросил реплику начальник госпиталя. – Он всего-навсего старшина. Зря вы прикасались к больному. Это опасно». Все тело Кошкина передернулось, на щеках заиграли желваки. Он негромко ответил: «На войне, товарищ военврач, всякое бывает. На счет газовой гангрены можете не беспокоиться. Я ему обязан не один раз жизнью. Мы с ним два года на одних нарах рядом спали. Из одного котелка ели. Поэтому прошу, товарищ военврач, вашего разрешения посетить его еще раз». Начальник госпиталя сказал: «Нельзя, товарищ полковник. Опасно для вашей жизни». Его слова доходили до меня словно из-под земли. Последнее, что я услышал, было следующее: «Что поделаешь, если настоящие друзья, то разрешаю». «Благодарю», – ответил Кошкин. На этом я снова впал в забытье.