«Ну что, бахвалы, завоеватели всего мира, побежали, – кричал Меркулов. – Жаль, что вас нечем достать».
«Ну и денек сегодня выдался, чем-то напоминает вчерашний, – говорил Шишкин. – Сотни фрицев по-пластунски плывут по дну реки, а может уже достигли дна озера. Хороший корм для рыб и раков. С самого утра гады пошли в атаку, не дали даже позавтракать. На желудке тоска, в кишках ветер гуляет. Пусто, а есть уже не хочется».
«А ты ешь, товарищ командир взвода, – посоветовал Морозов, видя, что Меркулов отвернулся от чашки, – не хочешь, а все равно кашу толкай в рот. Хлеб побереги на всякий случай».
«Что ты имеешь в виду под всяким случаем, – перебил его проходивший мимо политрук. – Здесь будем стоять насмерть без всяких случаев. Умрем все, но этого рубежа фашистам не отдадим. Ясно, боец Морозов?»
«Ясно, товарищ политрук, – отрапортовал Морозов, – но…»
«Без всяких но», – сказал политрук.
Морозов хотел сказать, что он отступает с Латвии. Были для немцев препятствия, казалось, непреодолимые. Они их обходили, создавая впечатление, что пытаются взять лобовой атакой. Дай бог, чтобы здесь было все в порядке. Не обошли бы они нас где-нибудь за Шимском и не окружили. Об этом не могли не думать солдаты. Но политрук, по-видимому, знал это и, не дожидаясь ответа Морозова, пошел дальше.
«Выше голову, красноармеец Морозов, – сказал Темляков. – Ты кадровый солдат, а я ополченец из-под Москвы. Мы с тобой друзья, не правда ли. Давай не будем забывать солдатскую пословицу – будем меньше говорить и меньше думать. Пусть за нас думают командиры. Наше дело – без промедления выполнять все команды».
«Что ты меня учишь и даешь наставления, как отец. Слава богу, уже три года, как в армии. Поэтому мне не первый снег на голову. Немцы по нескольку раз повторяют свои атаки, но, мне кажется, небольшими силами. Ты мне говоришь, что я не должен думать. Я думаю, потому что я не предмет, не машина и не лошадь, и я думаю, что немцы рано или поздно обойдут нас с фланга и заставят бежать. Любой ценой, но они форсируют реку и двинутся к Великому Новгороду».
«Умрем, товарищ Морозов, но этому не бывать, – крикнул Меркулов. – Великий Новгород еще никогда и никем не был покорен. Я сам родился и вырос в Новгороде. Даже все далекие предки мои новгородцы. Если мы сдадим этот город, старики-новгородцы, умершие еще в период татарского ига, перевернутся в своих могилах. Такого позора они не перенесут».
В это время наш репродуктор, вынесенный далеко вперед от передней линии, громко заговорил по-немецки.
«Что он лопочет?» – спрашивали бойцы Меркулова. Меркулов в институте изучал английский. В средней школе в те времена плохо было поставлено обучение иностранным языкам. Только в 8 и 9 классах стали изучать немецкий. Поэтому Меркулов диктора не понимал, но по отдельным словам догадывался, что диктор говорил, обращаясь к немцам, примерно следующее: «Если вы еще не досыта напились воды – лезьте еще раз в реку, и мы отправим вас в озеро. Там для всей вашей великой Германии воды хватит, чтобы утолить жажду и утонуть».
«Какая несправедливость, – сказал Шишкин. – Немцы каждый день не только купаются, но и пьют воду, а мы от жажды умираем».
Немцы открыли по репродуктору минометный огонь, и он замолчал.
Атаки немцев, бомбежки самолетов и артиллерийские обстрелы продолжались по нескольку раз в день. Время шло очень медленно, дни тянулись за днями однообразно.
30 июля в Шимск приехал Ворошилов, командующий в то время ленинградским направлением. Как он разбирался в обстановке в штабе армии, для Меркулова было неизвестно. Командующий в сопровождении большой свиты ходил по ходам сообщения окопов, а местами по открытой местности, давал указания, распоряжения о том, что надо сделать, чтобы задержать на этом рубеже немцев. Всю линию обороны Климент Ефремович обойти, конечно, не мог. Не был и в окопах, где воевал Павел Меркулов. Вечером Ворошилов собрал всех командиров батальонов, полков, а также комиссаров. Каждому была поставлена одна и та же задача – любой ценой задержать немцев на оборонительных рубежах реки Шелонь. Он сказал, что этот рубеж является ключом к Ленинграду.
«На вас, товарищи, мы и лично товарищ Сталин возлагаем большие надежды», – закончил Ворошилов.
Все заверили, что враг дальше не пройдет. Командиры и политработники дали клятву Ворошилову, его слова довели до каждого бойца и командира. Бойцы тоже дали клятву – не посрамить имен русских солдат. Командарм лично обходил каждый окоп, каждую огневую точку.