В четыре часа утра в расположение взвода Меркулова прибыл Федюнинский в сопровождении штабистов. Он спросил пулеметчика Темлякова, дежурившего у пулемета: «Где командир взвода?» Стоявший рядом Меркулов ответил: «Я». «Что вы стоите, как попугай», – крикнул на него командарм. Оскорбленный Меркулов отвернулся от Федюнинского и попытался уйти. Теряя самообладание, командарм крикнул: «Стоять на месте. Смирно, – ноги у Павла дрожали, вид у него был растерянный. – Кругом», – кричал Федюнинский. Павел повернулся. Пилотка на нем была надета задом наперед с отогнутыми вниз помятыми бортами. Ремень оттягивал патронташ и висел между ног. Русой густой щетиной с примесью рыжей поросли щеки, верхняя губа и подбородок. На бравого солдата он не походил. Трудно сказать, кого он напоминал, растерянно моргая глазами, не осознавая своего поступка. Мысли в голове пролетали со скоростью звука, сосредоточиться он не мог: «Что он от меня хочет, и кто он такой. За что он меня терзает. Воевать я вроде умею не хуже других. Командиром взвода назначен вопреки своему желанию и воле. Из-за своей несообразительности, глупости так можно и от своих получить пулю в лоб». Он волновался, переступая с ноги на ногу.
«Товарищ командир взвода, – кричал Федюнинский, – ты словно застоявшийся в стойле русак, топчешься на одном месте. Может быть, тебе в голову пришла мысль прикинуться дурачком и одурачить меня. Ты не на того напал. Я тебя постараюсь проучить, что мать тебя будет до самой смерти за упокой поминать».
Слова Федюнинского резали Павла как острым ножом по горлу, а до его сознания доходили очень туго.
«Товарищ командарм, разрешите сказать», – звонким голосом крикнул командир роты.
Федюнинский обернулся, спросил, устремляя острый взгляд на командира роты, который стоял, приложив руку к каске: «Что вам угодно лейтенант, говорите».
«Товарищ командующий», – как на плаце закричал лейтенант. Он думал, что его не услышат, хотя кругом стояла тишина. Но командарм его не дослушал. Уже тише он обратился к Меркулову, повелительно сказал: «Товарищ командир взвода, доложите».
Меркулов стоял. Одна рука у него была в кармане, другую он приложил к пилотке для приветствия. Он молчал. Правую ногу в огромном ботинке, обмотанную до колена портянкой, он выставил вперед, молча разглядывая всех присутствующих. Командарм расстегнул кобуру. Необученность самому элементарному могла бы кончиться для Павла плачевно.
В это время крикнул командир батальона товарищ Красильников. Он громовым голосом доложил: «Товарищ полковник. Вверенный мне батальон занимает оборону от … и до …».
Командарм грубо спросил: «Капитан, что это у вас за чучело, а еще командир взвода».
«Товарищ полковник, – отвечал Красильников, – красноармеец Меркулов прибыл с пополнением из Ленинграда. Военному делу не обучен. Как инженера и исполнительного бойца его временно назначили командиром взвода. Во всем батальоне осталось пять офицеров и семь сержантов».
Командарм все еще грозно смотрел на Меркулова. Но вот его суровое мужественное лицо озарилось улыбкой. Уже ласково спросил: «Значит, инженер. Что окончил?» Павел вытянулся в струнку и отрапортовал: «Ленинградский киноинститут». «Вот видите, – улыбаясь, сказал командир полка, – вы можете правильно отдать рапорт. Но почему вы не выполнили свой служебный долг?» Павел что-то тихо ответил, растерялся. «Товарищ капитан, поручаю вам лично заняться с инженером военной подготовкой и о результатах мне доложить».
Начальство ушло. Темляков сказал: «Слава богу, пронесло. Закурим, командир взвода». «Меркулова на КП батальона», – крикнул связной. «Еще не пронесло, а только начинается», – сказал Павел и, круто повернувшись, вышел.
На КП батальона ни дивизионного, ни армейского начальства не было – только что ушло. Командир батальона встретил Павла словами: «Все хорошо, пронесло. Я тебя вызывал, хочу посоветоваться. Получил задание от командира дивизии: взять языка. Завтра в шесть часов утра немец должен быть в штабе дивизии. Ты мне говорил, что у тебя во взводе хорошие, сильные, надежные ребята. Действовать будем в темноте силами двух взводов».
«Мне кажется, лучше в два или три часа ночи, – возразил Меркулов. – В это время на реке туман, да и немцы крепко уснут. Караулы и дозоры потеряют бдительность. Немцы снова стали самонадеянны. Считают нашу армию разбитой, ждут дня победы. Вечерами прямо на переднем крае устраивают концерты: играют на губных гармошках, аккордеонах, по-ослиному горланят».
«Я согласен с тобой, товарищ Меркулов, а сейчас пошли к ребятам. Прихватим с собой и комиссара, пусть поговорит».