Первые дни Шеритта внимательно присматривается к моей девочке, будто выискивает в Мирелле фамильные черты, сходство с её отцом. Она и впрямь не говорит мне ни одного недозволенного, оскорбительного слова, ни единого намёка или двусмысленности, точно всегда знала о существовании незаконной племянницы и не видела в том ничего предосудительного. Она не навязывается Мирелле, не подчёркивает, что она и моя дочь соединены узами родства, пусть и не самого близкого, не лебезит перед первенцем императора, но обращается с нею так, как должно обращаться с ребёнком фрайна, стоящего выше по положению. Шеритта рассказывает всё, что знает сама, о столичном дворце и других императорских резиденциях, о придворных и регулярных разъездах, о здешних привычках, нравах и обычаях. Фрайнэ Бромли не делает замечаний, ни когда застаёт меня за схемами и заготовками, ни когда видит, как Илзе возится с Миреллой и беседует со мною. Она не задаёт ни мне, ни Илзе лишних вопросов, не касается нашего происхождения, не настаивает, что если не мне, то такой, как Илзе, уж точно не место в покоях императорской суженой.
За визитами, обсуждениями, примерками и уточнениями проходит день. Иногда мне удаётся самой погулять с Миреллой, но чаще она убегает в компании Илзе. Чем скорее дни сменяют друг друга, тем больше людей видят Миреллу, уверена, если не господам, то слугам уже известно всё. Однако добавить к зеленеющей кроне первопрестольного древа новый листик труднее, нежели поставить подле него смеска, и потому все видят Миреллу, многие или знают, или догадываются, что она моя дочь, но о публичном признании речи пока нет.
Вечер теряется за ещё более долгим ужином. Шеритта надёжно ограждает меня от ненужных разговоров с придворными – я и двор ежедневно видим друг друга, присматриваемся друг к другу с мрачной настороженностью, но обмениваемся лишь приветствиями да положенными любезностями. Благодаря фрайнэ Бромли не сталкиваюсь я и с просителями, письменные послания от них не добираются до моих рук, и никто пока не решается обратиться ко мне с глазу на глаз.
По моей просьбе Илзе словно невзначай расспрашивает слуг и приносит весть, что фрайнэ Жиллес покинула двор сразу после оглашения. Причины спешного отъезда Мадалин разнятся – кто-то считает, что таков приказ императора, негоже, дескать, фаворитке глаза молодой суженой мозолить, а кто-то полагает, будто уехала фрайнэ Жиллес по собственному почину. Мы со Стефаном встречаемся каждое утро и каждый вечер, всегда на людях, всегда под десятками перекрёстных взглядов, однако бесед не ведём и говорим друг другу не больше, чем слышат от меня придворные. Он не наносит визитов в мои покои и не упоминает об исполнении долга, лишь иногда заходит проведать Миреллу.
Местом первого публичного появления государевой суженой традиционно избран главный столичный храм Четырёх. Демонстрация набожности будущей императрицы издавна полагается благоприятно влияющей на умы и сердца подданных, производящей нужное, правильное впечатление, а что может быть важнее своевременно произведённого правильного впечатления? Ведь ежели что не так пойдёт, то ничего уж не исправишь, как ни старайся.
Подготавливают меня не менее тщательно, нежели к оглашению, уделяя особое внимание тем мелочам, что мало заботят придворных, но едва ли укроются от взора простых араннов. Подняться приходится засветло, службы в столичном храме проводятся не ежедневно и куда позже, чем в дворцовом, зато и людей там несравнимо больше, из разных слоёв общества. Из драгоценностей лишь скромные серьги и кольца, платье закрытое и поверх тяжёлый, отороченный мехом плащ. Меня сопровождает чета Бромли – я должна быть только со своею свитой, без суженого, – и до места мы едем в одном из роскошных императорских экипажей с золочёными гербами на дверцах. Вокруг величественного белоснежного здания с четырьмя башенками, символизирующими каждого из Четырёх, уже собрались зеваки, желающие увидеть новую суженую государя. Из низких серых туч сыпет попеременно то колючий снег, то мелкий дождь, и перед выходом из салона Шеритта помогает мне надеть широкий капюшон. От меня не требуется многого: идти, держа осанку, улыбаться и иногда махать рукой людям, столпившимся за спинами императорских стражей. Я с печалью думаю, что отныне всякий мой выезд в город будет вот таким, в приметной карете, под гербом первопрестольного древа, с обязательным присутствием членов моей свиты и охраной, окружающей сначала экипаж, а потом ту часть пути, которую мне предстоит пройти пешком. Я не смогу смотреть на простых горожан иначе, чем на расстоянии, поверх живого оцепления, ко мне никто не приблизится без особого дозволения, меня будут пытаться коснуться мимоходом, словно я храмовая реликвия, несущая каплю божественной благодати, а не живой человек, мало чем отличающийся от них. Разве что удастся хотя бы иногда выбираться в город тайком, переодевшись, как делает Стефан.