До Инны, дремлющей на диване с масочкой на лице, со двора донесся пронзительный женский крик:
– Сорок пятая квартира! Выходите! Ваш ребенок нахулиганил!
Инна открыла глаза: «Сорок пятая? Это же я. Мой ребенок?»
Она медленно села на диване. Значит, он никуда не ушел, а ухитрился что-то натворить.
– Сорок пятая! – надрывалась соседка.
Инна не спеша отправилась в ванную: смывать масочку.
Пока смывала, в дверь сначала звонили, потом стучали и кричали уже мужским голосом:
– Выходите! Уснули, что ли!
Умытая и причесанная Инна в нарядном нежно-голубом платье внушала своему отражению в зеркале:
– Спокойно, Инна Валерьевна! Вы справитесь!
Взяла сумочку и отправилась во двор, готовая к боевым действиям.
Вот такая: нарядная, с изящной дамской сумочкой в руках, неторопливо приблизилась к толпе соседок, окруживших маленького виновника этого переполоха.
– Наконец-то! Явилась! – прокомментировала ее появление одна из теток. – Че так долго-то?
– Кур потрошила, – пояснила Инна ледяным тоном Снежной Королевы, – надо же было руки вымыть.
Соседки оторопело уставились на ее ухоженные руки.
– Что случилось? – надменно поинтересовалась Инна, не выходя из ледяного королевского образа. Все равно этим теткам не объяснишь, что и у человека с безукоризненным макияжем и свежим маникюром тоже могут быть серьезные неприятности и душевные раны.
Одна из соседок, пожилая, полноватая, показала на раскрытое окно:
– Вот, попал мячом!
– Хотите сказать, что окно разбилось? У вас стекла из пластика.
– Нет, не окно. Цветок в горшке поставила. Горшок вдребезги, вся комната в земле. Идемте, поглядите!
– Пойдем, посмотрим, что ты натворил, – сказала Инна Данику.
Соседка слегка запыхалась, поднимаясь по лестнице на свой этаж, говорила охотно, с каким-то даже удовольствием: вот что вы наделали, голубчики!
Даник хмуро сопел, Инна спокойно молчала, давая соседке возможность выговориться.
– Пять лет ростила, – бубнила соседка, упирая на «о». – Поставила на окно, чтобы к солнышку поближе – и на тебе.
Втроем вошли в комнату. На полу, у подоконника, лежал огромный комнатный цветок в разбитом горшке. Вокруг – рассыпанная земля, осколки горшка.
Даник присел на корточки возле рухнувшего цветка, слегка дотронулся до крупного листа, погладил, зашептал:
– Цветочек, бедненький… Прости меня, я не нарочно. Миленький, не умирай, пожалуйста. Ты просто солнышко хотел увидеть.
Даник обернулся.
– Он теперь умрет? Бабуля тоже – упала и умерла, – голос Даника дрогнул, задрожали и губы.
У Инны на глаза навернулись слезы. Она мысленно перенеслась в тот день, когда ей позвонили из больницы, где лежала ее мама после сложной операции. И она помчалась, бросив на работе все срочные дела, хотя торопиться в больницу было уже незачем.
Соседка всплеснула руками:
– Вот я дура-то. Расстроила мальчонку.
Подошла к Данику, тронула его за плечо, утешая:
– Ничего, ничего. Я его пока в кастрюльку посажу, а потом новый горшок куплю.
Инна вынула из сумочки деньги:
– Столько хватит?
Соседка, не глядя на деньги, неопределенно помахала рукой: то ли хватит, то ли вообще не надо – и ушла на кухню.
Инна все же положила деньги на стол.
Соседка вернулась с ватрушкой, сунула ее Данику:
– Вот, возьми.
Инна в задумчивости шла вниз по лестнице, рассеянно смотрела, как Даник жадно впивается зубами в ватрушку. Голодный, руки грязные. Инна вздохнула:
– Что ж ты всухомятку ешь. Пойдем, чаю налью.
6. Воскресенье. Вторая встреча. Иномарка
Переодевшись в домашнее платье – ситцевое, в легкомысленный цветочек, но изысканного фасона – Инна хозяйничала на кухне.