Неужто правда бес лукавый чудит?!
Девушка, выскочив из кареты, следует за толпой – и видит знакомый вышитый герб у мёртвого над головой: роза и спящий лев… палец вспомнил холодную тяжесть кольца. Хочется прочь бежать без оглядки, но Элла идёт до конца: «Кто он? Что случилось?» – расспрашивает она, и ей вываливает охотно все сплетни торговка одна:
«Его звали Роланд, и лорду Йорку – чтоб жить ему лет до ста! – он приходился младшим сыном. Наследник, хоть и бастард: мать его, Роуз, простая крестьянка, с нашим лордом жила, после того как законную леди родами смерть унесла и остался младенец – старший, Генри, вон, за гробом едет с женой. К нему кормилицей Роуз взяли, оставшуюся вдовой: её мужа проткнули вилами в драке, она на сносях была и, узнав об этом, мёртвого первенца в тот же день родила. Груди разбухли от молока, а у лорда – голодный сын… словом, взяли в замок её почти сразу после родин. А Роуз была хороша собой, но больше – добра и мила, и Генри любила как своего, и растопить смогла холодное сердце вдовца-милорда: условности все презрев, сделал своей незаконной леди её гордый Йоркский Лев, души не чаял, и общего сына, всему вопреки, признал законным наследником. Роланд был славным, народ его обожал: не такой суровый, как Генри, любитель книг и поэт… и надо ж было ему умереть во сне в двадцать восемь лет! От страшной вести наш старый лорд едва концы не отдал: три года назад, как скончалась Роуз, он слёг и почти не вставал, и сыновья ему были отрадой, его золотым венцом, его надеждой… и что же будет теперь с несчастным отцом? А Генри – взгляните! – как он печален, как сердце его скорбит, и у жены его молодой расстроенный, бледный вид…»
Элла устала от болтовни – лишь молча кивает в ответ. С процессией вместе идут они по жесткой сухой траве, по бездорожью – к старому кладбищу: для Йорков – семейный склеп, а сыну крестьянки лежать рядом с матерью в чёрной сырой земле. Крышка прилажена ровно, гвозди входят легко, и гроб опускают в свежую яму, медленно и глубоко, под бормотание преподобного, шёпот и плач людской – и бледные лица Генри с супругой вновь плывут над толпой, но, кроме скорби, на них облегчение: выполнен братский долг, теперь старику дарить утешение едет будущий Йорк.
Элла смотрит на свежий холмик, на крест с гербом – роза и лев, и в сердце её, разбитом, обманутом, зарождается гнев. Она возвращается к карете и мчится обратно. Вот уже виднеется домик у леса, логово старой Мод. Старуха сгорбилась у очага, в трубке щерится злой огонёк. «Как вам не совестно?! – Элла с порога бросает ведьме упрёк. – Я вас приютила ненастной ночью, устроила на ночлег, домой отвезла, как почётную гостью, а вы отплатили чем?» Мод улыбается, выпуская сизый дым из ноздрей: «Но ты же его увидела? И узнала? Слёзы не лей, это ещё не конец истории, будет вторая глава…» «Да, но он, к сожалению, мёртв, а я, к несчастью, жива! Смерть разлучила нас… Что же мне делать?!» «Ступай себе с богом домой. Сегодня ночью ты точно узнаешь, мёртвый он или живой».
Пророчества – одно другого страшнее… но, в целом, ведьма права: утро вечера мудренее, а дома ещё вдова, наверное, потеряв племянницу, шум подняла и вой… Тёмные тучи зла сгущаются у Эллы над головой. Она приезжает в свой дом, перед тёткой смиренно держит ответ, кается, просит прощения, готовит поздний обед, обещает ей, что впредь не будет надолго так пропадать, потом желает всем доброй ночи и отправляется спать: день был тяжёлый, сил не осталось – растерзана в клочья душа…
Элла проваливается в сон и вдруг чувствует: нечем дышать! Тьма окружила со всех сторон, давит на плечи, грудь: не повернуться, не шевельнуться и глубоко не вдохнуть. Ужас сковывает её, и внезапно из темноты перед ней выступают застывшие, до боли родные черты… «Роланд!» – зовёт она исступлённо, давая волю слезам, и видит, как задрожали ресницы и приоткрылись глаза, а в них такая смертная мука – словами не передать… Элла вскакивает в поту и больше не может спать: сидит до рассвета, обняв колени и унимая дрожь: как распознать в череде видений, где истина, а где ложь?
Едва после завтрака с книгой псалмов уединилась вдова, Элла хватает плащ, вуаль – и была такова: мимо деревни, в сторону леса – Мод уже ждёт на крыльце, и, кажется, глубже стали морщины на хмуром её лице. Она внимательно слушает торопливый девичий рассказ, молча кивает, всё больше мрачнея и не поднимая глаз, а потом бормочет себе под нос, как будто бы мысли вслух: «Волчий корень, чёрное зелье… с виду мертвец, а дух жив внутри до поры до времени… Плохи, плохи дела! – Ведьма вздыхает: – Дитя, послушай, хочу, чтобы ты поняла и поступила правильно, так, как совесть тебе велит… Здесь, за холмами растёт ядовитая смерть-трава – аконит[2], из которой умельцы-фейри варят снадобье долгого сна и за склянку берут мешок золотых: этот яд нельзя распознать. Человек засыпает мёртвым сном, день-другой он как труп почти, и его успевают оплакать, отпеть и на кладбище отнести… Но на третью луну жизнь берёт своё и несчастный, кляня судьбу, умирает уже по-настоящему, запертый в тесном гробу. Эта участь грозит и Роланду – кто-то посулил ему страшный исход: он задохнётся, лишь солнце дважды над могилой его взойдёт».