Элла смотрит на небо – в полдень светило стоит высоко, но осенью дни коротки, оно скоро покатится на покой. Медлить нельзя: время неумолимо роняет за мигом миг, и ей уже чудится скрежет ногтей и глухой, отчаянный крик из-под земли, где могильные черви ползут изо всех углов…
Нужно позвать кого-нибудь на помощь, пока светло.
Она прощается со старухой и быстрым шагом идёт в деревню, к скромному домику, где живут мистер и миссис Тротт: кто как не добрый священник, самый влиятельный в этой глуши, окажет содействие ради спасения гибнущей в муках души?
Но преподобный, выслушав Эллу, хмурит сердито бровь, и всё внутри покрывается инеем от его резких слов: «Вы в своём уме?! Осквернить могилу сына Йоркского Льва?! Если кто и дерзнёт, в тот же вечер скатится по плахе его голова! И кто сказал, что восстанет из мёртвых опущенный в землю прах? Неужто вернулся Спаситель, дарующий жизнь сущим во гробах? Вам снятся кошмары – что ж, это, поверьте, всего лишь пустые сны, опасные тем, что приходят к грешникам от самого Сатаны. Молитесь, кайтесь – над вами тьму свою древний демон простёр: еще недавно таких, как вы, ждал путь один – на костёр, но всё изменилось и нынче время законов совсем иных: принудительный постриг или приют для душевнобольных. Внемлите моим словам: отрекитесь от чтения глупых книг! Одно лишь Евангелие – чтобы дьявол в разум ваш не проник и не довёл до греха».
Запрягает приходского мерина Тротт и, не слушая возражений, Эллу домой везёт, передает с рук на руки тётке, велит посадить под замок, оставив для чтения молитвослов: «И да помилует бог вас обеих!» Девушка взаперти рыдает и в дверь стучит, но глухая к просьбам её вдова подальше прячет ключи... Элла обещает гинею слуге, но в ответ – отказ: волю святого отца не посмеет нарушить он в этот раз. А солнце уже повисло над лесом, скоро станет темно…
Элла решает: была не была! – и вылезает в окно, путаясь в неудобном платье. Не взяв ни вуаль, ни плащ, она бежит знакомой тропой туда, где уже была сегодня: к домику старой Мод, укутанному плющом, где стелется горький табачный дым.
«Чего же тебе еще?» – хрипло каркает ведьма, прищурившись. «Близится ночь, а я не знаю, что делать… Никто не хочет помочь! Все боятся: кто преподобного, кто – гнева семейства Йорк, ведь если ошиблась я, то осквернителей ждут палач и топор…»
«Послушай, – Мод в сердцах швыряет на стол потёртый кисет. – Легко надеяться на других, коль у самой смелости нет! Никто не пройдёт за тебя испытания, посланные судьбой. Сейчас твоё счастье в твоих руках – борись за него и не ной: пока ты мечешься тут в сомнениях и докучаешь мне, твой возлюбленный бьётся один на один со Смертью в холодной мгле, где каждый вдох приближает миг, когда она победит…Так беги к нему!» – и у Эллы стон вырывается из груди. Ноги сами несут её во двор, и уверенная рука поднимает забытую кем-то в траве лопату без черенка. Губы шепчут, как заклинание: «На счастье ли, на беду, не знаю… но я иду к тебе, слышишь? Держись, я уже иду!»
И к старому кладбищу по тропинке Элла стремглав бежит.
Мод её провожает взглядом. Трубка во рту дрожит…
Скользят подошвы по гладким корням, за платье цепляет репей, и холодные, вкрадчивые голоса тихо шепчут в затылок ей: «Забудь о нём, Роланд обречён, вернись к очагу, в тепло, и живи себе дальше, как будто с тобой ничего не произошло… Земля не отдаст то, что взяла, с ней тягаться не хватит сил. Вернись домой, а ему быстрой смерти у Господа попроси».
Но Элла в ответ, не замедлив бег, повторяет, словно в бреду: «Потерпи немного, я уже близко… Дождись меня, я иду!»
Над чёрными соснами рыжее зарево – там догорает день. На каменных лицах кладбищенских статуй лежит вековая тень, и Элла ищет среди надгробий скромный крест над холмом. Вот роза и лев… Голоса вновь шепчут: «Ты повредилась умом! Между вами два ярда[3] промёрзших за ночь тяжёлых комьев земли: могильщики здешние, не сомневайся, на совесть его погребли! Подумай ещё раз и от поступка немыслимого удержись, иначе, пытаясь спасти мертвеца, ты свою потеряешь жизнь!»