Паника захлестывает удавкой, и я выдергиваю руки из чужой хватки.
— Кто здесь? — выкрикиваю хрипло.
Ладони ложатся на мои плечи, ледяные и настойчивые.
— Ты моя, — говорит незнакомый мужской голос.
Дергаюсь всем телом, стряхивая ладони. Голову заполняет туман, дышать все труднее и труднее. Холод поднимается снизу, захлестывая сильной волной, и мне наконец удается разомкнуть веки.
Вокруг бесплодные земли, укрытые сумраком. Горизонт теряется в темноте, небо плоское и черное как скованное льдом смоляное озеро. Кто-то ходит совсем рядом, по самому краю обозримого, но мне не удается ухватить его взглядом, когда поворачиваю голову.
— Я приду за тобой. Заберу тебя.
Ноги подкашиваются, и я падаю на землю. Кости будто растворились, превратив тело в не умеющую двигаться тряпичную куклу. Беспомощность давит многотонной глыбой. Зажмуриваюсь. Надо проснуться, и поскорее.
Холод накатывает новой волной, и я распахиваю глаза, выныривая из тесного сна. Птичий щебет щекочет слух, ноздрей касаются запахи хвои и мха, тело бьет крупная дрожь, изо рта вырываются облачка пара.
Принимаю сидячее положение. Пасмурное небо наливается рассветной серостью, ветер покачивает верхушки редких деревьев. Я сижу в ночной рубашке на голой земле. Кругом, покуда хватает глаз, — кресты, памятники и оградки. Зеленеют пушистые венки, развеваются красные ленточки с золотистыми буквами. Кладбище.
Поднимаюсь на ноги. Видимо, я так и не проснулась. Но холод слишком реален, а окружающее донельзя детализировано. Можно различить каждую хвоинку под босыми ступнями, каждую линию на поднесенных к лицу ладонях.
Я не могла оказаться на кладбище взаправду. Даже если бы лунатила — оно же на самой окраине, пришлось бы пройти полгорода. Кто-нибудь обязательно заметил бы, разбудил бы, помог. Щипаю себя за шею — боль яркая и резкая как фотовспышка.
— Черт, — шепчу. — Черт.
Со спины налетает порыв ветра, короткий и требовательный. Оборачиваюсь. Черный мраморный монолит с серебряными прожилками, грязные пластиковые цветы у подножия. Высеченные буквы обжигают взгляд знакомой фамилией — Мирецкий. Подхожу, близоруко щурясь.
На фотографии молодой мужчина, черноволосый, с массивным подбородком и кустистыми бровями. Подпись равнодушно сообщает, что его звали Александр Мирецкий. Мой парализованный мозг с трудом анализирует даты рождения и смерти, чтобы заторможенно подытожить: Александру Мирецкому было двадцать шесть, когда погиб четыре года назад.
Замечаю новую знакомую деталь, и сердце тут же переворачивается: у Александра на груди серебряный крестик. Тот самый, над которым я корячилась позавчера, бормоча приворотный заговор.
Мороз ползет по коже — теперь это не только холод сентябрьского утра, но и нечто гораздо более неизбывное. Скривившись от подступающей истерики, я срываюсь на бег. Воздух вспарывает легкие, камни и шишки ранят ноги как битое стекло. Перед глазами стоит фотография с надгробия. Мне не спрятаться, как бы далеко ни убежала.
Ведь он сказал, что придет за мной.
***
Ленка приезжает через полтора часа. К тому времени я успеваю свариться живьем в горячей ванне и напиться мятного чая, пытаясь успокоиться.
— Так не бывает, — говорит она, дослушав.
Киваю:
— Сама не могла поверить. Всю обратную дорогу думала, что вот сейчас проснусь, но ни фига. Пришлось на двух автобусах ехать. Спасибо кондукторам, что разрешили не платить. Я им наврала, что на спор пошла в другой район и не рассчитала силы. Хорошо хоть родители еще спали и ничего не заметили.
Делаю очередной глоток чая и ежусь. Кажется, будто кладбищенский запах забился в нос несвежей ватой, и никакая мята не способна его перебить.
— Ты знаешь, что это за Александр Мирецкий вообще? — спрашиваю.
Лена глядит удивленно:
— Ну брат же твоего Егорушки, не помнишь разве? Мотоциклист крутой. Потому и умер, в общем-то. Мы тогда в пятом классе были, все эту аварию обсуждали.
— Да, теперь припоминаю, — тяну.
Разговоры о том, что чей-то там брат разбился на мотоцикле, сейчас почти невозможно выудить из памяти. Тогда это не казалось мне интересным, потому особенно не вникала. А через пару лет, влюбившись в Егора, уже и думать забыла, что у него был брат.
Помолчав, медленно спрашиваю:
— Получается, крестик его, да? Поэтому твой ритуал не сработал? Это же не вещь Егора, поэтому он меня не полюбил. Значит, я провела ритуал не на Егора, а на его брата. Его приворожила, понимаешь?