– Я вполне могу о себе позаботиться, – отрезала Катерина. – Не понимаю, что на тебя нашло, мама! Развод, раздел имущества. Ты даже разговариваешь по-другому.
– Ох, дорогая, – мать покачала головой, будто разговаривала с малолетней. – Я прозрела. Наконец поняла, что пора менять жизнь.
Катерина не успела ответить, портьеры разошлись, Ольга и Вероника вышли в зал. Валерия Александровна переменилась в лице. Да, поначалу внешность хозяйки сбивала с толку. Излучаемая ею непоколебимость выводила из себя. Однако мать была тертым калачом, из ее рта полились претензии и требования. Напоследок бросив парочку завуалированных оскорблений, женщина ушла, хлопнув дверью.
Соловьева пребывала в шоке.
– Какая сильная порча, – сказала Ольга Аркадьевна, глядя на дверь.
– Да, – согласилась Вероника. – Даже я увидела.
– Не переживай, Катенька, – хозяйка повернулась к пораженной девушке. – Мы все исправим.
Катерина не знала, утешиться этим или нет.
****
Ираклий Рубенштейн каждый день вставал в семь тридцать. Затем умывался, чистил зубы, принимал душ – пятнадцать минут. В семь сорок пять садился завтракать сплошной полезной едой. Тоже пятнадцать минут. В восемь тридцать он выходил из дома и ехал в университет. Так и было до приезда в Покровскую школу, где ему пытались впихнуть совершенно ненужные данные. К подобным текстам парень не притрагивался даже дома, хотя у них имелась обширная коллекция литературы, связанная с мифологией. Ее собирали много веков.
Ираклия полностью устраивала собственная жизнь, и тем непонятнее казалось решение отца. Какой смысл скрываться в Шуваловском парке? Теперь-то он смекнул, что с этим местечком шутки плохи. Однако он всегда думал, их дом, будто крепость, нашпигованная разными оберегами, которые очень стары и сильны. Естественно, словно живой, лес выигрывал по сравнению с ними.
Ираклий пытался наладить распорядок и продолжать выполнять каждодневные занятия: учеба, физкультура, медитация, хорошее питание, здоровый сон. Домовик, который по-прежнему не показывался, сильно обижался, когда Ираклий отказывался от блинов, пирогов, наваристого бульона и чересчур жирного мяса. Древнему существу не понять, что в их семье так принято.
Рубенштейн просыпался в семь утра (лучше встать пораньше, чтобы не толпиться потом, да и вода еще горячая). Почему горячая вода заканчивалась? Аркадий Васильевич считал, что полезно закаляться. И так ребята быстрее перестанут полагаться на новомодные словечки, подучат руны и поймут разницу между истинной Силой и красивым фантиком. Ираклий руны знал отлично (хоть какое-то преимущество!), только потому что дед считал знание языков крайне полезной вещью.
Ираклий жил с Димой, Артемом и Кириллом. И только Птичкин вполне устраивал его как сосед, потому что обитал в своем мире, изучая каждый кустик в лесу, конспектируя каждое слово Деда Лесовика, будто прямо сейчас готов выдать докторскую диссертацию. Вспышка раздражал тем, что частенько разбрасывал одежду, сыпал однотипными и несмешными шутками, и любил обсуждать девушек. Хорошо, что Костя не слышал. Попов заговорщицки подмигивал, мол, мы вместе знаем губернатора, поэтому из одной тусовки.
К другим парням у Ираклия было разное отношение: третью комнату он не воспринимал в принципе – либо мелочь, либо простачки; со Стасом приходилось придерживаться дипломатии, ведь их отцы вели общие дела, Денис напоминал Измайловскую. В Богдане ему виделся соперник, а Костя был непонятным. Вроде с виду приветливый парень, только все в курсе, кто водится в тихом омуте.
Сегодня его уединенный прием пищи был нарушен. За столом сидела Апельсинка, с удовольствием уминая блины с шоколадом. Вот кто всегда радовал домовика! Ираклий, знакомый с Измайловской с малых лет, поражался ее прожорливости. И при том, что девушка следила за фигурой и пребывала в отличной форме. Ее маникюр изменился на просто черный без всяких рисунков. Как будто лак отражал настроение.
Ираклий закатил глаза, потому как совершенно не желал общаться с ней с утра.
– Доброе утро! – бодро произнесла Апельсинка с набитым ртом, умудряясь проделывать это с изяществом. Ее волосы были собраны в пучок, из-под клетчатой рубашки торчали острые ключицы, голые ноги в одних шортах подперты под пятую точку.
Ираклий поморщился, считая, что ходить полураздетой следует у себя дома, а не перед толпой посторонних людей. Женя плевала на его возмущение.