Переместившись, с первых же секунд Ксюша поняла, что «тюрьма» изменилась. Сегодня на девушке было платье из дорогой льнущейся к руке ткани с золотой и серебряной вышивкой. Такие, должно быть, носили в Средневековье. На ногах башмачки из тонкой кожи, напоминающие отдаленно балетки. Ксюша вновь стояла посреди двора, полного золотых бессмертников. Однако дом более не выглядел жилым: ставни оборваны, окна заколочены, дверь заперта. Дерево сгнило и прохудилось, минули века. Ничего больше не дышало жизнью.
Девушка вышла за забор. Снаружи исчез лед, снег, пропал холод, будто зима перешла к ним в заколдованный лес. Покосившиеся дома оплетал увядший черный плющ, во дворе пожухлым ковром лежала трава, в изломанном заборе торчали ржавые гвозди. Дорожка стала слишком узкой, заросшей бурьяном, словно по ней практически не ходили. Ксюшу охватила паника. Разве это то же место? Может, ее занесло куда-то не туда? Однако дом, из которого Ксюша вышла, однозначно тот самый. Интуиция и зрительная память Захарову не подводили.
Здесь теперь царствовала осень. Поздняя, увядающая, наводящая тоску.
Ксюша обвела взглядом улицу, приподняла подол длинного платья и двинулась вперед. Но ткань все равно цеплялась за бурьян, под ноги попадались мелкие камешки, доставляя боль ногам. Очевидно, красивые башмачки были непрактичны для прогулки по полям и лесам. Дальше картина представала похожая: красивые добротные дома стали заброшенными, счастливые люди пропали. Вместо них под воротами валялись бродяги, заросшие и немытые, пугающие всем своим видом. Они были тенями прошлых себя, не пытались двигаться, не говорили и не смотрели на бредущую девушку. Даже исчез мерцающий серебристо-голубой огонь, что испускали фонарики. Фонари также поржавели.
У Ксюши взволнованно колотилось сердце, ладони вспотели, на лбу пролегла глубокая полоса. Ткань платья казалась слишком тяжелой, обременяющей ношей. На плечи давило, грудь сдавливало. Девушка свернула в центр, где каталась на коньках и ела вкусные пирожки, где так радовали глаз нарядные здания в псевдорусском стиле, где гулял вечный праздник, а люди веселились, пушистая ель переливалась огнями.
Ель исчезла. Вместо нее зияла огромная черная яма, бездонная и пугающая. Дома на площади превратились в руины. Вокруг ямы толпились люди, отступали назад, но в итоге летели вниз.
Ксюша остановилась и замерла, не думая ни о чем. Ее охватил внезапный ужас, резко и неожиданно. Как все могло так измениться? Почему мир будто увядающее дерево перед началом зимы? И где же ее суженый? Почему его нигде нет? Вдруг он тоже провалился в черную яму? Нет, не может быть! Он как-никак бог! И вовсе не злой!
Кто-то толкнулся Ксюше в ногу. Возле нее сидел черный пес. Он старался не смотреть в сторону ямы, словно боялся отправиться вслед толпе.
– Черныш! – воскликнула девушка, кидаясь к нему. – Малыш, что здесь происходит?
Пес протяжно заскулил. Люди, что кидались в бездну, их не слышали, существуя как будто за невидимой преградой. Ксюша гладила Черныша по голове, чесала за ухом, стараясь скрыть пугающее чувство пустоты. Он вывернулся и потянул ее за собой. Обойдя яму по кругу, они двинулись на север, где протирались мертвые поля – перемешанная трава и земля. Они вышли к той самой реке, что являлась границей этого ограниченного мира. Но воды в реке больше тоже не было. Исключительно пересохшее темное русло.
Ее долгожданный суженый, стоял на берегу, хотя Ксюша уже отчаялась и не надеялась его встретить. Девушка обрадовалась и воспряла духом, опустив подол, она кинулась бежать. Однако остановилась в трех метрах от него. Она знала, что ее глаза блестят, волосы растрепаны, а щеки пылают. Все это не имело значения. Ксюша жадно всматривалась в его внешность: рост остался высоким, волосы выцвели и побели, кожа казалась голубоватой, точно лед. Черты лица заострились, словно грубый чернильный набросок. Только прозрачные глаза не менялись.
Довольно специфично на человеческий взгляд. Однако любимое сердцу милее всего. Суженый поднял руки вверх, желая остановить ее от дальнейших действий.
– Не стоит подходить ближе, Ксения, – сказал он.