И что-то подсказало ей: неспроста письмо здесь забыто, прямо под вазочку с ландышами положено. Она поняла: об этом письме ОН хочет, чтобы она узнала…
Прочтя тогда, Глаша положила листок на место под вазочку с аккуратностью машинальной, а тут и Сергей Николаич сам вошел. И она поняла: знает — прочла.
Их объяснение произошло на скамье в темном и знобком от тени уголке парка. Французские фразы Полозова мягко вплетались в мерные и взволнованные звуки долетавшего и сюда Штраусова «Голубого Дуная». С тех пор Глаша этот вальс ненавидит.
Полозов говорил ей, словно увещевая, как надушенный католический патер, о том, что любовь не вечна, что жизнь намного шире и интересней, что он уж стар…
— Вы хотите меня бросить? Куда? — прервала его Глаша.
— Не терзайте себя! Вы мне слишком дороги, — заботливо вскричал Полозов. — Вы — моя Галатея, почти мне дочь… Я хочу, чтобы вы были счастливы…
Глаша пощипывала ленту на широкополой соломенной шляпе.
— Итак, какова моя дальнейшая участь, дорогой Пигмалион? Венера? Минерва? В любом случае, Дианой мне уже не быть… — нашла она в себе силы спросить почти весело.
— Я устрою вашу судьбу! — горячо и искренно возгласил Полозов. Кажется, он искренне наслаждался сценой.
Глаша вспомнила какую-то крашенную в морковный цвет даму, что, шурша бесчисленными оборками, проходила и третьего дня, и вчера вот, мимо них по галерее, зыркала глазами и в конце галереи останавливалась демонстративно. Стаканчик с водой сверкал в ее юрких пальцах точно кинжал.
— Это и есть Анриетт, ваше новое увлечение? — горько, придержав вздох, спросила Глаша.
— О, хуже! Это моя жена… Я давно уже не люблю ее… Но, увы, мы обвенчаны.
Глаша усмехнулась своим еще позавчерашним надеждам, что когда-нибудь, может быть… Но мадам Полозова уже существовала в этой жизни. И была еще молода и хороша той броской, задорной красотой, которая так теперь модна.
Красотой дорогой кокотки.
Глаша тогда представила крашенные в «морковь» волосы на своей голове, и ее передернуло.
По странному сцеплению мыслей она стала думать вдруг о Бабетте — ребенок, семья… Почему-то тотчас всплыл и Леонтий, — мягкий, уютный, улыбчивый…
«Да, он добрый! — подумала Глаша. И тотчас поправила себя: — А разве ТОТ был злодей? Истинно: папенька… И ласковый… А потом, здесь еще и мать Леонтия, институтка. Или сама умрет с досады, или меня умучает своими институтскими фордебасами. Тихо со свету сживет, как никакой мордатой купчихе и не приснится… Нет, не простит она мне прошлого ни за что!.. Будет думать: сына я погубила ей…»
Снизу раздался нестройный хохот десятка женщин.
«Ишь размечталась! — поправилась Глаша. — Сейчас он с серенадой и с предложением сюда прямо явится… Кто я для него? Такая же…»
Очухавшись, Бабетта первым делом метнулась к Глафире.
— Не велели-с будить! — встрял было Степка. И потянулся Бабетту за грудь ущипнуть, перевести на свое любимое.
— Да пошел ты! — Бабетта в сердцах аж ногой топнула.
Степка обиженно покачал головой и шмыгнул вниз, на кухню.
«НЕ БУДИТЬ!!!» — было крупно выведено на листке, приколотом к Глашиной двери.
«Заперлась, поди!» — подумала Бабетта. Она осторожно нажала на ручку двери. Дверь скрипнула, подалась!
Бабетта заглянула в щелку. Глаша лежала на постели, каштановые волосы совсем закрывали подушку.
Глаша не спала и повернула голову на скрип.
— Я знала, что ты придешь, потому и открыла… — сказала Глаша слабым, тусклым голосом. — Входи, что же порог топтать без толку?
Бабетта робко вошла. Она все поняла с порога и не знала, что и сказать теперь.
— Садись, Бабетта! — Глаша сглотнула слюну. — Ты, наверное, про вчерашнее — про ВЧЕРАШНЕГО — хочешь узнать?..
Бабетта молча присела на стул. Глаша отвернула голову и заговорила, точно сама с собой:
— Он, вчерашний-то, еще противнее оказался!
— Что ж, совсем старик? — ужаснулась Бабетта.
— Да как раз молодой… Лет тридцати, наверное… Смазливый, любезный… С букетом приехал: огромные розы, пунцовые!
— Ну так и чего ж тебе?..
Глаша содрогнулась:
— Он такой мерзенький! Слащавый, смазливый… Стал про Париж лепетать, потом как он любит, чтоб ему — его, Бабетта, слова! — «спинку грудками щекотали»… И толстенький, как червяк после дождя…
Бабетта вспомнила двух кассиров, с которыми встретила утро. Один, молодой, был в точности вот такой же; другой — пожилой, и изо рта у него воняло.
— Ох, Глашенька, пускай уж один эдакий, чем за ночь с десяток, да ведь и гаже еще случаются… — тихо произнесла Бабетта.